МОНУМЕНТ.

МОНУМЕНТ.
Говорят, что Лев Толстой помнил себя с рождения. Может быть. Свое детство я помню лет с трех, но помню очень четко. В то время семья наша жила в громадном доме, с арками и колоннами, ярким представителем стиля ампир сталинских времен. В большой коммунальной квартире было не меньше восьми комнат, и две кухни. Так вот в одной из них мы жили. Брат мой Мишка (счастливец), имел раскладушку, которую каждое утро он важно складывал и вешал на большой гвоздь, торчащий из стены. Мне же приходилось спать в мятом оцинкованном корыте, вечно пахнувшим хозяйственным мылом, сваренным из конины, и разукрашенном ржавыми разводами. Корыто впрочем, также висело днем на стене, как и Мишкина раскладушка. Целыми днями, мы носились на трехколесном велосипеде по громадному, коленчатому коридору, на всей скорости врезаясь, то в пропахший клопами соседский тулуп, брошенный в углу, то в мягкий живот какой-то бабки, вечно спавшей на зеленом, с металлическими полосками сундуке. Что это была за бабка, и почему она вечно жила на сундуке, я не знаю и до сих пор, но все звали ее почему-то из” бывших.”. Просто бабка из” бывших”- и все…
В нашей кухне, кроме меня и брата, отца и матери ,жили еще моя бабушка и мой дядя Анатолий. Дядя был маленького роста и горбатый, но, не смотря на это очень веселый, хотя быть, может, просто он был постоянно пьяненький. Нас с Мишкой он называл почему-то – артисты. Привет артисты, как жизнь артисты, спать артисты. Одним словом жилось нам всем довольно весело.
Кухню отец побелил зубным порошком, только для стен он добавил побольше синьки и молока и она (если конечно день был солнечным) казалась мне большой и светлой, словно сделанной из неба. А там, где раньше была еще одна дверь, он повесил необычайно большую , почти во всю стену карту мира. Да, чуть не забыл – прямо напротив нашего дома, на главной в городе площади стоял памятник Ленину, жуткий по исполнению монумент из серого гранита, с высоко поднятой фуражкой, зажатой в кулаке. И когда на кухне гасили свет, а через площадь проезжали машины с зажженными фарами, тень от этой поднятой гранитной руки плавно перемещалась по карте, словно грозила всему загнивающему капиталистическому миру. Мишка был старше меня на три года, он уже бегло читал и естественно был для меня большим авторитетом. Каждый день, на меня обрушивалась куча информации, которую он подчерпывал, откуда только можно.- Вовка, а ты знаешь, что струю расплавленного металла можно перерубить ладонью, и не чего не будет?- Мои широко открытые глаза выражали немой вопрос и сомнение.- Ну да, – продолжал он – вокруг ладони образовывается пар, который и спасает руку от ожога. По этому же принципу, можно лизнуть горячий утюг и не фига…- Врешь – говорю я. – Не веришь, пошли. Мы пошли на общую кухню, где всегда на какой-нибудь из зажженных газовых горелок стоял раскаленный , чугунный утюг. Мишка отважно взял его за отполированную деревянную ручку и быстро лизнул гладкую, серебристочерную поверхность утюга, и, высунув далеко язык, показал мне, что, в самом деле, не фига…
Старшие братья всегда хорошие психологи, и естественно не успел он поставить утюг снова на газ, как я тут же схватил его и со всей дури лизнул. Сначала раздалось громкое шипение слюны, потом в нос ударил отвратительный запах чего-то горелого, и только после этого, всего меня передернуло от жуткой боли. Утюг с грохотом упал на пол, а я, ревя во весь голос, с высунутым, опухшим языком кругами носился по кухне, пытаясь унять боль. Мишка смотрел на меня и счастливо смеялся.- Не ужели ты, в самом деле, поверил, что я его лизнул? Глупый, надо было внимательней смотреть, я ведь только рядом провел, а ты.… От такой подлости я заревел еще громче. Подождав, когда я несколько успокоюсь, брат, ухмыляясь, сказал. – Ну ладно, хватит, давай обедать.

На обед, нам обычно оставляли серые, слипшиеся макароны в кастрюльке, и кусочки жесткой, согнувшейся как подошва, жареной колбасы. Согнав с кастрюльки жирных, рыжих тараканов, Мишка разложил еду по тарелкам, поставил перед собой книгу и преспокойно начал есть. Мой опухший язык все еще сильно болел, есть не хотелось, поэтому он, закончив свою порцию, не торопясь, приступил поедать мою.
– А ты знаешь,- сказал Мишка набитым ртом, – что есть колбаса, которая хоть полгода проваляется на подоконнике и не испортится?- Я с недоверием смотрел на последний ,серовато-коричневый кусочек жареной колбасы, не свежий запах которой не смогла отбить даже жарка и снова сказал -Врешь. Брат пожал плечами и молча пошел одевать пальто. Я естественно поплелся за ним.
Пальто у нас были одинаковые, и одного размера, по этому руки у Мишки далеко торчали из рукавов, а у меня, виднелись только пальцы. Мы спустились на громко и сердито лязгающем лифте в низ и вошли в “ гастроном”, который находился прямо в нашем доме.
Подойдя к отделу колбас, Мишка пальцем ткнул в золотистые коричневые колбаски странной, квадратной формы. – Колбаса Охотничья – по слогам прочитал я, а он, подойдя к мяснику огромного роста в заляпанном, белом фартуке, важно спросил – Охотничья свежая?- Сквозь огромный живот продавца прогудело – А у тебя пацан, карточки на мясо есть? – Это не важно – заговорил Мишка,- А скажите, сколько такая колбаса может храниться? Живот в заляпанном фартуке колыхнулся, и мясник проникновенно ответил – А не пошел бы ты сопляк куда подальше. – А куда? вновь спросил Мишка. Ответ несся нам в спины, а мы уже неслись через площадь, прямо к памятнику Ленину. С задней стороны постамента, облицованного красным гранитом , находилась огромная, серая металлическая дверь . Как только мы перевели дух, и Мишка смог говорить, информация полилась из него как из ведра.- А ты знаешь, что за этой дверью находится бомбоубежище, а дальше подземный ход? – Бомбоубежище для кого? Спросил я.- Для них – коротко бросил брат и пальцем ткнул куда-то наверх, в темные, набитые снегом тучи. Я посмотрел по направлению его пальца, но ничего, кроме громадных, гранитных ботинок Ленина, припорошенных снегом, и вытянутой руки с фуражкой не увидел, но приставать к брату не стал, а просто спросил – Сейчас пойдем? Мишка подумал, покрутил круглой головой и ответил – Пойдем завтра, после демонстрации, все напьются, вот и пойдем.
А седьмого ноября, на город упал мощный снегопад. Колонны демонстрантов двигались сквозь него, как белые призраки. Лишь изредка, сквозь плотные снеговороты виднелись красные, бархатные знамена, да качались транспаранты с чьими то портретами .Все это мы наблюдали из окна нашей кухни, вернее сказать наблюдал только Мишка, а я же постоянно подпрыгивая вверх ,чтобы достать подоконник, видел только сплошную белизну за окном. – Пора – решил Мишка, и мы ринулись в коридор за своими пальто.
К монументу мы подошли белыми от снега. Почти на ощупь, он нашел большую металлическую ручку у двери, и со всей силы налег на нее. Дверь приоткрылась, и мы проскользнули в темную щель. Полированные гранитные ступени вели круто в низ. Откуда-то, из-за поворота доносился вкусный запах жареного мяса, и свежего хлеба.
Мишка поскользнулся, и дальше в низ поехал уже на животе. А я стоял на верху, и отчаянно боялся спускаться вслед за братом. В это время откуда-то выбежал высокий солдат в ярко блестящих, словно резиновых сапогах .- Стой,бляденыш-заорал он,и натренированным ударом ноги, рассчитанным попасть взрослому человеку ниже пояса, он ударил второклассника Мишку прямо в грудь. Отчетливо что-то хрустнуло, и мой брат повалился на спину. Из его широко открытого рта вырвалось какое-то шипение, и темно-красная кровь ринулась на пол. Из ярко блеснувшей двери на шум выглянул какой-то офицер, с лоснившимися от жира губами. Моментально сориентировавшись, он прошипел – Ты, что же натворил, Абдулин? Мгновенье, подумав, приказал – Щенка выброси под елки, к утру околеет.Спишем на пьяных хулиганов. А здесь прибраться, чтобы не капли, Сам здесь, не знаешь, что ли.
Мишка лежал под елью, на ярко белом снегу, слегка припорошенном голубыми иголками. Кровь толчками вырывалась у него изо рта, и вокруг его большой, лобастой головы, образовался ярко-красный круг, как на иконе, которую я видел у бабушки.
А я, варежками отгребал и отгребал пропитанный кровью снег, и мечтал только о том, чтобы все это когда-нибудь закончилось.…И вдруг Мишка открыл глаза, сквозь слезы посмотрел на меня, и прошептал – Прости меня Вовка. А после, как-то дернулся и затих, по его лицу растеклась молочноголубоватая белизна, как потолок на нашей кухне, где стены сделаны из неба.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.