Любовь и ближние в большом городе

…Словно кадр из дурного фильма: машины в три ряда в беспросветной пробке, а он бредет меж стреноженных авто с самодельным плакатом на груди. На плакате написано: «Берегите любовь».
Бумага белая. Буквы черные. Плакатным пером и тушью. Похоже на афишу в сельском клубе, которую написал сам киномеханик, набивший руку на оформлении дембельских альбомов.
Сижу на высоком сиденье минивэна и тупо расшифровываю смысл призыва. Парень миновал нас, я повернула голову – со спины приколот тот же плакат. Словно он знал, что все неминуемо будут смотреть ему вслед.

Это было на углу Фонтанки и Невского, у светофора на Аничковом мосту, где четыре кентавра разлучились сами с собой, образовав четырех юношей и четырех коней.
Теперь каждому юноше приходилось удерживать коня за повод, а раньше они отлично не различали где начинается один и кончается другой.
«Берегите любовь». Это кентавр.
Это мутант двоих, которому так легко распасться на неволшебные составляющие, с поводьями, уздечками, дрессурой, преодолением, понуканием. Список длинен. Впрочем, это только мои фантазии…

Загорелся зеленый. Мы медленно двинулись в лаково-пыльном потоке авто. Я не успела рассмотреть лицо носителя плаката. Но успела подумать: «Он проиграл пари и это его фант, или он потерял девушку, потому что переспал с кем-то по случаю, она ушла, она умерла, она разлюбила, нет, его нанял кто-то переживший тривиальную драму, и теперь парень просто ходит, зажатый меж двух лозунгов из сентиментальных семидесятых прошлого века».
Короткими передвижками ползли машины, и я думала о странности моих отношений с этим городом. С этим живым субстратом. С Питером.

Сейчас он живет во всех моих рассказах. А раньше…Раньше он тянулся ко мне исподволь.
Первый раз я прилетела сюда лет в одиннадцать. Из бедненького детства в гости к маминому брату, чья жена с гордостью говорила: «Мы хлеб в котлеты не добавляем». Дядя шикал на нее, самолично смешивал мне в чашке растворимый дефицитнейший кофе с пятью ложками сгущенки, и сурово велел пить и не жалеть. И пирожные из «Севера» привозил каждый день. Водил в Петропавловку, в Эрмитаж, в зоопарк. Но я ничего не помню, кроме того, что дядя не пил, что любил свою единственную дочку – мою почти ровесницу – так, как меня никто в детстве не любил. Он ж и л для нее. Чем и обрекал себя на капризы ее и злое детское небрежение…
Мой ворчливый кругленький ангел-крепыш…
С тех пор я поняла: мои ангелы живут в Питере. Мне надо только приехать к ним.
И я приехала. И пропитывалась Городом исподволь, вбирая в себя не показательные красоты, а некие архитектурные шорохи и судьбы приговоренных к жизни зодчих. Перестукивалась мысленно с тем, кто сочинил эту вывеску: «Гаргантюа» диетическое меню». Посылала сердечный привет чудаку, запустившему в небо большой гелиевый шар с надписью «Мизантропы и ипохондрики – всем немногим остальным, с любовью!»
Город впитал меня. Не отторг. Даже мелкие бюрократические иезуитства послушно спрятали когти, не цапнув ни разу.

Теперь Он водил меня по плиточным тротуарам центра в свои булочные, кофейни, лавки. Показывал мне: «Смотри, что Я придумал!» Я читала вывеску: «КаЙфетерий ПроКофий». Боже! За что мне дарован сей лингвистический кайф?! Где еще на этом свете есть такое?
Однажды, Он привел меня в супермаркет на Владимирском. У входа один парень играл на гитаре и что-то там пел свое, звонкое, со злыми вопросами. А другой парень, лет двадцати, грациозно поворачиваясь, подставлял шляпу прохожим.
Улыбаясь во весь рот, отлично артикулировал скороговоркой: «Положите денежку пожалуйста, нам на радость, Вам на удачу!»
Люди уворачивались, но улыбались в ответ. Ни мало ни смущаясь, парень умильно склонял голову вправо, прикладывал ладонь к сердцу и желал удачи все равно. Каждому.
Я, шагов за десять, достала деньги и кивнула. Ему.
Подлетел с готовностью, подставил шляпу, вскинул глаза и сказал: «Спасибо, принцесса!».
Боже… Мне сорок лет, во мне будет пудов пять, не меньше. Принцесса! Мама дорогая!
Да я каждый день буду приходить и платить за эту роял-инъекцию! Шутка, конечно. Точно знаю — не принцесса. Королева.:)
Ходила туда почти каждый вечер за хлебом из «Британских кондитерских».
Замечала каким отдуловатым становится лицо парня. Конечно он пил. Много.
Клала деньги в шляпу каждый раз. Он начал узнавать меня. Молча улыбался. Молча благодарил.
Иногда у него болела голова. Вечера тогда были темные – ранняя весна. Поэтому я шагала домой и шевелила губами – молилась о нем, о его друге-гитаристе, чтобы не пропали, чтобы вышли на твердую дорогу. А потом они пропали.
Наверное, нашли другое место, или их прогнали.

Но люди, осененные Городом, всегда заступают на мои пути.
На Большой Московской остановил меня как-то жестом вальяжный господин. Был он овален животом, сед и запущен. Пиджак, провисшее трико, шлепанцы. «Я литературный критик», — сказал он с такими интонациями, что я сразу поверила.
«Моя фамилия — *** ский. В Питере осталось всего три литературных критика: ***ов, ***цев и я. Вы обо мне слыхали? Или читали?»
Немного удивившись, что я ни слыхала, ни читала, он великодушно начал пояснять что и кто. Но с удовольствием прервался, чтобы ответить на мое: «Чем могу помочь?»
Вот тут, вслушайтесь! Он ответствовал: «Хотя бы пятьюдесятью рублями, потому что Верочка меня оставила».
С достоинством принял бумажку, восхищенно оглядел меня, признал редкостной красавицей и откланялся.
О, Город, где за подаяние ты — принцесса, за полтинник – редкая красавица, мне ли не любить тебя!:)

***
Питерский двор-колодец — это самая настоящая акустическая пыточная.
Окно моей спальни смотрит в квадрат двора.
Днем каменный шурф тих. Иногда лишь забежит пара пацанов, отстреливаясь от «врагов» пластмассовыми пулями. Или забредет ватажка подростков выпить по банке пива подальше от взрослых глаз.
Обычно я обитаю в периметре кровати, которая только чуть-чуть больше спальни. Шучу.
Кровать эта обширная чуть меньше спальни.
Днем на ней царит ноутбук, и ждут очереди на мое внимание: книжка для перевода, книжка «почитать просто», очередной первоисточник по философии, пара отчетов для перевода, пара яблок — набить оскомину, шоколад – сбить оскомину, и орешки кешью — в помощь слабым моим мозгам.
Днем здесь мой офис. (А что делать? В детской и гостиной – всё занято:))
Когда во двор забредают дети, я появляюсь в окне своего второго этажа и тихо говорю им: «Знаете, вы не представляете, какая здесь акустика»
Они смолкают. «Акустика» их озадачивает. Я не знаю, что им мерещится за этим словом, да и неважно. Это действует – и славно.
Воспользовавшись детским замешательством, я объясняю им, что даже тихие разговоры слышны в моей комнате, а крики – тем более. И что я не могу работать на компьютере из-за шума.
Сама удивляюсь, как меня еще ни разу не послали подальше. Всегда все извиняются и исчезают.
Ночью… О, ночью все несколько иначе.
Однажды в полтретьего утра грянул «Кипелов». (Я еще не спала, гуляла себе по сети, в форумах пикировалась, перевод тянула потихоньку).
Мне нравится Кипелов. Очень. Но звук был такой, ТАКОЙ, словно на концерте, такой звук! В полтретьего утра!
Я решительно выбралась из подушек и книг. Муж был на гастролях, дети спали. Натянув кардиган на пижамку, бесстрашно спустилась во двор. Ну не было мне страшно, и всё тут. Зла была сильно.
Музыка обрушивалась с шестого этажа. Я дождалась паузы, и, помня об акустике, сказала тихо и яростно: «Нельзя такую хорошую музыку слушать таким козлам. Которые. Не. Понимают. Что уже полтретьего утра. И люди спят. Дети спят.» Помолчала. Было тихо и затаённо. «ДУМАТЬ НАДО!!!» – чуть громче добавила я. И ушла.
Музыка в ту ночь больше не билась о стены. Звучала где-то отдаленными раскатами. Так слышится салют на Дворцовой, если ты живешь километров за восемь оттуда. Это не беспокоит. Это нормальный, даже желанный фон.
А вчера, в последнюю летнюю ночь, мы имели чудную сцену. Просто не могу не расказать!
Муж мой был на этот раз дома. В четыре утра мы проснулись от тонкого пьяного женского голоса, вязавшего слова с нудной частотой. Он не умолкал ни на секунду.
Мы высунулись в окно – никого. Голос всё тонко нудел, настойчиво и неразборчиво. Кто-то стоял в длинной узкой арке проходного двора и разговаривал всласть. Звук шел в наше окно, уши, мозги, вызывая удушливое раздражение.
Четыре утра. Можно закрыть окно, стеклопакеты не пропускают звук, но будет душно и жарко.
Послышались шаги. Во двор вошёл парень и пристроился, было, к водосточной трубе, личиком и остальным в стену.
— Эй, — не выдержал мой терпеливый муж, — даже не думай! Здесь люди живут, это же не туалет, в самом деле!
— Это из какого окна со мной говорят? – немедленно откликнулся парень, оборачиваясь на голос.
— Какая разница? – удивился мой муж. Но парень уже нашарил глазами его силуэт и повернулся полностью.
— Хорошо, хорошо, — вежливо сказал он, — я не буду пИсать.
— А это твои приятели там в арке разговаривают? – спросил муж
— Да, это они там никак не решат куда идти.
— Скажи им пожалуйста, чтоб заткнулись, они мешают людям спать. Здесь звук усиливается, и каждое слово бьёт по ушам. А люди отдыхают.
— Хорошо, брат! – с энтузиазмом воскликнул не пописавший парень.
— Эй, вы! – зычно крикнул он своим, — заткните свои гребанные хавальники, нах, человеку отдыхать мешаете, нах!
— Всё, брат, — обратился он к моему опешившему мужу, — отдыхай брат, мир твоему дому и всем твоим. Я пописаю во-о-н там. – неожиданно завершил он тираду, указав рукой на противоположный угол двора-колодца.
Я давилась смехом. Муж был печален и серьезен.
— А не заткнулся бы он сам, нах, этот отдыхающий, нах, …в рот, нах?! – неожиданно и звонко вопросил женский пьяный голос.
— Я кому сказал заткнутся, нах? – грозно отозвался писавший. – Допивайте пиво и домой, ‘ять, нах!
— Извини, брат, – это он уже мужу, нормальным голосом, застегивая светлые штаны, — всех благ!
Он поднял руку в жесте «Рот фронт!» и, покачиваясь исчез в проходной арке.
Голоса еще чуть подребезжали и исчезли где-то.
Другие люди…
Они, совсем как я: живут, словно и нету никого вокруг.
Мое укрывательство себя — на грани аутизма – крайняя форма нежелания стеснять кого-то собой.
А они и не удостаивают стесняться кого-то или чего-то.
Живут себе.
Не заморачиваются особо: « Мешаем – уйдем. Не хочешь, чтобы здесь писали – там пописаем. Мечешься – ободрим. Отдыхай, брат».

Кто он – мой ближний?
И есть ли такая даль, чтобы он стал – дальним?
В этом городе – нет, пожалуй. Как античный космос он вобрал всех в свое чрево, все – ближние.
***
Мой ч у в с т в е н н о любимый город одухотворяет даже парий, исповедующих «пофиг». Плавит их мутные глаза нежностью.
Я видела, видела сама, как тщедушный мужичок, одетый с шиком уцененного секонд-хенда, вел под руку свою даму сердца.
Дама была хороша. Личиком лилова, высока и статями богата. На голове ее восседал тюрбан из тусклой парчи. Платье, судя по всему, она пошила сама из портьеры. Как Скарлетт.
Эта «возлюбленная пара» подошла к окну жилого старого дома. Оба вперили взгляды на нечто внутри. Улыбки разлезлись на пухлых их личиках, редкие зубки стыдливо обнажились. Они тыкали пальцами в стекло, обменивались своими полу-словами, и просто лучились нежностью, исходили любовью, по неизвестному мне поводу.
Проходя мимо я скосила глаза на окно: там маленький котенок невесомо наскакивал на клубок, изумляясь его неживости.
Из-за реакции парочки на котенкино шоу враз кончились мои мысли. Вдруг всплыл в голове случайно слышанный в детстве разговор. Мамина подруга вернулась из Питера в Ростов, где мы жили тогда. В Питер же она ездила навещать свою дочь, вышедшую туда замуж.
Не помню сути разговора, но помню четко такую фразу этой маминой подруги: « Он все время ее мучит вопросом, любит ли она его. Чуть что не так, он нудит, не любишь ты, мол, меня. Они там все помешаны на любви. И его родители – старые уже, и тоже: «ты меня сегодня что-то не любишь», и он постоянно с этим «любишь- не любишь»…Ну что за ерунда?»
«Ерунда?!»-подумала я тогда, «ничего себе! ведь это самое важное! Когда ты любишь, то что может быть главнее того, любят тебя или нет?»

Я до сих пор не знаю ответа.
А этот Город знает. И однажды расскажет мне.
Однажды, когда наши с ним обстоятельства образа совпадут…