Шестая дверь

ШЕСТАЯ ДВЕРЬ

Совсем маленькой мне пришла однажды мысль: надо бы завести любимое число. А то как я так живу – и без любимого числа? Обкатав на языке все цифровые наименования первого десятка, я остановилась на слове «шесть». Оно было самым красивым.
«Ше-есть», — пела я про себя пушистое, ласковое слово, как шорох, как шелест или совсем тихий шепот.
— Сколько тебе ложек сахара? – спрашивала мама, наливая чай, и я, храня верность «своему» числу, отвечала:
— Шшэсть…
Любимая цифра в моем исполнении звучала достойно.
Но никаких шести ложек мне не давали.

Я была домашним ребенком, послушным, неслышным – никому не мешали мои неторопливые игры: города из кубиков, повести и романы в картинках, и тараканы шуруют в кухне – не страшные и не противные: никогда не отказываются жить в домиках, что я для них строю. Иногда мама берет меня с собой на работу, она преподает русский язык, а я сижу за последней партой, рисую крокодильчиков, изредка сообщая маминому классу о своих успехах. Это нравится большим детям, но не нравится маме, и в следующий раз мы идем уже не к ней, а сворачиваем по дороге в солнечный коридор, где белая дверь, а на двери – моя любимая цифра.
И вот дверь открылась. Мы вошли.

Появилась небольшая женщина в клетчатом платье на пуговичках. Черноволосая, опрятная, пожилая.
— Алла Ильинична, — сказала мама.

Очень светлой была комната, и стеллажи в три ряда, а перед ними рабочий стол Аллы Ильиничны; а еще – столы для тех, кто мог бы тут сидеть и читать, но в тот первый день моего появления – пятилетней девочки с двумя косичками – не было никого. И только в горшке в углу сидел большой каучуконосный фикус и цвел вопреки законам своей природы.

Потом я училась – всё в той же школе, постоянно бывая у Аллы Ильиничны. Оставалась после уроков. Мы брали книжки, тоненькие, малышовые, в мягких обложках: подклеивали порванные страницы, аккуратно прорисовывали стершиеся от времени буквы заглавия. Книги шли к нам в руки доверчиво и спокойно. Обрезая разлохматившиеся края страниц, мы уговаривали их потерпеть.
В конце лета получали новые учебники, ставили им библиотечные штампы – на форзаце и на семнадцатой странице, а также на сто семнадцатой, и на двести семнадцатой, если требовалось. Старые учебники, дряхлые и потрепанные, сдавали в макулатуру. От них надо было отдирать картонные обложки.
— Маша, оторви, пожалуйста, — просила Алла Ильинична, — я не могу, — смотрела виновато. — Рука не поднимается.
Обложка отрывалась с треском – отдирался присохший клей, лопались старые, но прочные нити.

— Алла Ильинична, дайте что-нибудь почитать! – просила я.
Она смотрела внимательно, думая, примеряясь, потом в её руках появлялась книга. Я приходила домой, раскрывала… Перед глазами вспыхивали цветные кадры захватывающей чьей-то жизни.

Моя собственная жизнь тоже текла своим чередом: я готовила уроки, с книжкой на коленях, награждая себя десятком-другим страниц за каждый решенный пример. Прибиралась в своей комнате – книга ждала на кровати. Ходила гулять, пересказывая подругам все наиболее яркое из прочитанного… увиденного в книгах. Мама приходила с работы, садилась проверять тетради, а отец учил меня чистить картошку и гладить пионерские рубашки, отвлекая от книг. Он говорил:
— Марья! Всё горе – от ума! Научись лучше борщ варить.
Но борщ у меня не получался. Только один раз он вышел вкусным, и я размечталась: вот, сейчас папа похвалит!
Но на дне борща оказался гвоздь.
И как раз отец его и нашел.

Настал день, когда Алла Ильинична отказалась принести мне новую книгу. И, как я ни уговаривала, была неумолима:
– Пора тебе самой научиться выбирать, — покачала она головой, и отвела меня к тем двум стеллажам, где стояла художественная литература «для детей среднего школьного возраста».
Я выбирала.
Я поняла, что на свете есть и совершенно никуда не годные книги!

Зато теперь владею искусством выбора в совершенстве, и никогда не ошибаюсь.
Смотрите: сначала надо подержать книгу в руках. Она должна быть приятно-тяжелой и хорошо пахнуть. Обложка у настоящей книги бывает сдержанная, аляповатость недопустима. Сейчас очень часто пишут о книге отзывы: если их много, и все наперебой восторженные – не берите: дрянь книга, которую изо всех сил пытаются продать.

Потом надо аннотацию почитать. И обязательно – обязательно! – пару страниц текста в разных местах.
Все эти премудрости я постигала в темном ущелье между двумя стеллажами школьной библиотеки. И вот однажды — однажды туда зашел Васька Паклин. Книга встрепенулась в моих руках, зашелестела, задрожала; я повернулась боком, низко склонила голову и с удовольствием вообще провалилась бы сквозь землю. Однако практической возможности для этого маневра не представилось.
— Тебя, Криницына, нельзя в библиотеку пускать! – заявил Паклин.
— Это почему? – прошептала я.
— Книги воруешь!
И он ушел, унося программного «Дубровского», а я стояла, привалившись к стеллажу, и сердце мое быстро-быстро билось. От счастья.

Алла Ильинична не ограничивала географию книжных путешествий. Я забредала в районы, предназначенные отнюдь не для шестиклассниц. И даже такие углы находила в школьной библиотеке, куда вовсе не ступала нога человека. В моей голове возник странный и причудливый набор знаний – по психологии, этимологии, информатике, и все это, как цементом, было спрессовано шедеврами мировой художественной литературы.

Мой читательский формуляр чудовищно распух. А формуляр Паклина был совсем тонким. Но тогда мне казалось, что это не важно.

Ничто не предвещало беды в день, когда Алла Ильинична пришла и сказала:
— Я уезжаю…
И в школе появилась Ольга Анатольевна. Может, она и хорошая была. Во всяком случае доброжелательная, улыбчивая – профессиональный фотограф по образованию. Зато фотокружок у нас вела бывший библиотекарь Лариса Витальевна — из–под её рук выходили туманные, мрачные картинки, на которых с некоторым трудом можно было опознать педагогов и одноклассников. Одну такую я храню в своем альбоме: несколько наших (и Васька Паклин в их числе) в кабинете биологии, на фоне классной доски. На доске выведена тема урока: «Класс пресмыкающиеся». Обидную надпись эту обрезать я не могла – пришлось бы прихватить и паклинскую макушку. Самый высокий в нашем классе, — в отчаяньи думала я.

Он женился на втором курсе института, позвонив мне и спросив:
— Ты не против?
— Мне-то какое дело?

Больше от книг меня ничто не отвлекало.
В моем доме книги были везде – в комнате, на кухне, даже в ванной – я читала за едой, за телевизором, я читала перед сном и вместо сна, я читала, лежа в горячей воде и, помешивая на плите борщ, я тоже читала… Иногда, не в силах выбрать, я читала по две книги одновременно.

Жилось мне совсем неплохо. Я даже научилась на вопросы знакомых «Когда ты уже выйдешь замуж?!» отвечать:
— Завтра!
— ??
— А сегодня уже не успею! – легким голосом объясняла; ложилась спать и только буквы мелькали у меня перед глазами. Я и во сне читала! Нет, правда: если въяве я не видела в книге букв – за их ровными рядами распахивалась для меня всегда яркая живая перспектива; то во сне… Странно: сны мои заполняли белые страницы, я читала, разбирала буквы, иногда боясь, что их позабуду. А однажды мне приснилась книга (в синей обложке) вовсе без букв: я кричала, плакала, проснулась среди ночи – сердце колотило в виски маленькими испуганными молоточками.

Самое любимое: походы в книжный магазин после получки. Мама настояла, чтобы я раньше заходила домой, чтобы хоть часть денег оставить сохранными в ящичке, куда и отец всегда складывал зарплату, где и она сама хранила свои скудные учительские рубли. А потом – потом я летела в книжный. Был у меня один заветный, чем-то напоминавший школьную библиотеку, с такими же ущельными рядами стеллажей, но – просторный, почти бесконечный. И вот там я нашла этот том. Точь-в-точь такой, как страшная книга из моего сна, та, что с пустыми страницами – обложка его была синего цвета. Имя автора было незнакомо. Я схватила книгу – томик разломился, легко, как буханка свежего хлеба.
Буквы были.

Вот ты с книгой опять у окна – у огня – ты одна
Ловишь мыслей и жизней далеких чужих отраженья
Я тебе не прощу, что в свой путь ты пошла без меня,
Я тебя догоню; прикоснусь к тебе стихотвореньем.

Многим знакома эта детская забава: загадать номер страницы и строчку, задумав про себя важный вопрос – и там, на случайной странице, увидеть ответ. Главное, книгу выбрать правильную – на телефонном справочнике, например, гадать неинтересно. Помню, когда-то я лежала в больнице с пневмонией. И вот, беру книжку – не помню уж, какую я там загадала страницу, а строчка была семнадцатая. Отсчитав шестнадцать, вижу: «…он умер в больнице от воспаления лёгких».
Весело.
Но от своей пневмонии в тот раз я как-то не умерла, при всём моём доверии к печатному слову.

Сборник стихов стал жить у меня. Это был хороший сборник, он был правильно составлен — на каждой странице только одно небольшое стихотворение. Взгляд не уходил, впечатление не размывалось. В стихах – в каждом — было множество смыслов, и это напоминало мне плотные чешуйчатые почки сирени: мы их, бывало, разламывали и считали, сколько в каждой спрятано листочков. У кого больше, тот и выиграл! Мне казалось, я никогда не сосчитаю их все.

Но до того прихода Лерки (подруги), я и не знала, что меня связывает с этой книгой.

Нет, я и раньше понимала, что книга необычная. Как-то раз отец пил пиво… Мой отец — он стихов вообще не читает! Но синий томик взял, разломил посередке, и – смотрю – втянулся; листает, смотрю… А потом меня мама позвала на кухню. Так что не знаю, как оно там вышло, а только вернулась и вижу: сборник открыт, отец с кружкой, и у обоих вид вполне довольный…

С тех пор он иногда заглядывал в мою комнату:
— Дай-ка мне твоего поэта, я с ним поговорю…
Правда, всегда при этом он пиво пил почему-то. Как пива купит – так всякий раз и просит.

А уж когда Васька Паклин пришёл…

Васька Паклин пришёл без звонка, зато с ананасом.
— Чаю? – растерялась я, и от растерянности стала хамить: — Хотя какой чай, ананасы положено шампанским запивать!
— Я принёс, — кивнул Васька и полез в пакет.
Я кивнула тоже и пошла за бокалами.

Мечта идиота – это особая категория мечты. Во-первых, она совершенно несбыточна. Во-вторых — сбывается, несмотря на это. В-третьих, несмотря на то, что сбывается, счастья не приносит, а приносит неприятности. Или недоумение, как в моём случае. Что делает Паклин – женатый Паклин! – в моей квартире с шампанским и ананасом?

Ну, что делать с шампанским, Паклин знал прекрасно. Открылось бесшумно – только лёгкий дымок пошёл из горлышка. Разлили, выпили, и Васька как-то вдруг оказался около меня, начал целовать, одновременно расстегивая под кофточкой лифчик. Я потеряла дар речи, и, хотя этот напор паклинский вызвал у меня вполне однозначные чувства, сопротивляться почему-то не могла.
«Неприятности, — крутилось у меня в голове, — неприятности…»
И родителей, как назло, дома не было.

Ба-бах! – мы вздрогнули: я, полураздетая, и энергичный Васька. С полки упал синий сборник и теперь лежал, раскрывшись, на полу. Паклин отцепил, наконец, от меня свои лапы, пошёл поднял, положил на стол. Постоял. Сказал, не глядя на меня:
— Криницына, ты извини, что так набросился. Жена, понимаешь, уехала с дочкой в отпуск… Одичал, — он усмехнулся. – Тебя вспомнил, как ты в школе… Самая забитая была в классе. Теперь учительницей работаешь? – с учительницами я ещё никогда… Неси, что ли, твой чай.

До сих пор удивляюсь, что я не выплеснула этот чай ему в морду.

Если взять книгу, подержать в руках и резко открыть – она раскроется на той самой странице, где её читали в последний раз. Я взяла со стола положенный Васькой томик… но в последний момент испугалась чего-то и просто поставила на полку – откуда он так вовремя выпал. Потом передумала:
— Жди меня на тумбочке! Буду читать перед сном…

В тот вечер, отмываясь от Паклина, я долго стояла под душем. Вышла, надела лучшую ночную рубашку, сменила постельное белье. Подумала. Каплю духов за правое ухо, каплю — за левое. Забралась под одеяло — и полночи читала, не узнавая почему-то ни одного стихотворения. Уже мама стала стучать мне в стенку: ложись, мол, давай, на работу проспишь.
Но я не проспала – вскочила раньше будильника, и на душе было солнечно, и во всем теле – такая лёгкость…

А Лерка пришла в субботу. Она всегда в субботу приходит. Мама нам вина налила в графин, домашнего, Лерка конфет из сумочки достала, и мы принялись друг дружке рассказывать, что у кого стряслось, пока не виделись.
— Слушай, Машка, какая ты молодец, что не замужем! – заявила Лерка, и, потянувшись, сгребла с тумбочки мою книгу. – Свобода, живешь для себя! Стихи, что ли? А кто автор? – а-а, ну-ну… А тут: весь день! – завтрак-обед-стирка-уборка – твою мать! Ну, за свободу! – Лерка выпила, и опять уставилась в книжку.
— А ко мне тут, — безразлично сказала я, — Васька Паклин приходил…
— Да ну?! – Лерка захлопнула томик, но положила его почему-то не на стол, а к себе на колени.
— Представь! – нервно смеясь, я стала рассказывать. – Приходит, с ананасом, с шампанским… Сидим… Вижу – смотрит на меня как-то странно. Подошёл ко мне, и поцеловал – представляешь!
У Лерки блестели глаза:
— Ни фига себе! Слушай, наверно, он от жены уходит!
— Наверное… — я лихо опрокинула бокал.
— За первую любовь – со счастливым концом! – снова разлила Лерка. – Ну, вы поцеловались – а дальше?
— Дальше… — я посмотрела на синий томик – такой привычный, домашний, на коленях у Лерки он выглядел незнакомо. Подтянуто как-то, что ли… молодцевато… — Телефон мне свой оставил! Сказал: звони обязательно, Машка, как я вообще жил без тебя столько лет?! – и на томик, на томик глазами: а он, ну, что с ним будет? – лежит. Не шелохнётся. «Напилась!» – подумала я.
— Вот! –Лерка воодушевилась. – Глядишь, замуж выйдешь!
— Об этом как-то рано ещё…
— Да что рано, когда давно уже поздно! Замуж надо, Маша, – как иначе? Детей надо. Я уж давно насчет тебя переживаю… Ну, Машк, за это надо выпить!!! Слышь, — она поставила бокал, — хорошая книга… Дай на пару дней? – и глянула на свою сумочку, уже прикидывая, войдет ли в неё мой поэт.

Я не маньяк, нет. Я не фанатик. Я даже Довлатова отдам не глядя, даже с Киреевым расстанусь – да и Улицкую, хоть я её и собираю – на любой срок, пожалуйста! Книг мне не жаль – уж сколько их ко мне не вернулось, пропадая по квартирам знакомых. Но вот этот стихотворный сборник… Не могу. А Лерке – особенно! Лерке, с её длинными ногами и крашеными ресницами, и серёжками-колокольчиками! – Лерке тем более не отдам.
— Ты знаешь, я его сама ещё не дочитала! – я сорвала свою книгу с её колен, швырнула на диван.
Разговор наш разладился, и как-то очень скоро Лерка (она была разочарована или мне показалось?) собралась домой. У порога пригласила:
— Теперь вы к нам! – и, хотя это её обычная прощальная формула, на сей раз меня приятно согрело словечко «вы».

Книга с независимым видом лежала на диване. Я села рядом. Не поднимая глаз, протянула руку. И ощутила совсем живое тепло.
— Я сошла с ума? – спросила я. – Страница какая попадёт, шестая строчка сверху…
Томик, помедлив, раскрылся.

…наш здравый смысл – пустая погремушка…