Попутчики

Вольдевей

ПОПУТЧИКИ
Рассказ

Поезд отходил с Казанского вокзала около шести вечера. Столица готовилась к встрече Пасхи, в православных храмах собирался народ к всенощной. Поэтому в этот весенний вечер пассажиров оказалось мало, и немолодой уже поэт Валерий Сергеевич Садиков лелеял надежду, что хоть часть пути до родного города удастся побыть в купе одному. Посмотреть из окна на убегающую Москву, отпить горячего сладкого чаю, прилечь на постель и в который раз наугад открыть станицу любимой книги, потешить себя новой встречей с Мастером и Маргаритой…
Состав тронулся, и в купе Садиков оставался один. Похоже, мечтам суждено было сбыться — хотя бы на несколько часов безостановочного движения до Рязани. Однако в дверь постучали, и проводница указала на свободное место новому пассажиру.
— Вот вам и попутчик, — почему-то радостно объявила она поэту. — Сейчас подам белье.
Даже до конца не развернувшись в сторону вошедшего, в его руках Садиков увидел темно-коричневый баульчик вроде тех, что в незапамятные времена брали с собой в поездку машинисты на железной дороге и огромная авоську. Баульчик уже оказался на столе. А когда пассажир попытался подвесить авоську на крючок, она странно заворчала. Изумленный Садиков развернулся всем телом и увидел в сетке свернувшегося клубком кота. Да какого там кота! Целого котища, черного, с крупной головой и осмысленным критическим взглядом.
Таких котов Садиков никогда не видел. Но смутно помнил, что читал о таком. И осознание, где именно стало с обзора пассажира, имевшего довольно странный наряд. На нем были кепка-«аэродром» — обязательная принадлежность каждого уважающего себя кавказца, красная с темно-синими горошинами косоворотка, которая выглядывала из-под промасленной болотного цвета тонкой душегрейки на черной атласной подкладке (похоже, ее носил еще расторопный приказчик начала прошлого века), потертые джинсы с белыми разводами пятен и кроссовки с какими-то иностранными причиндалами. А пенсне с треснувшим стеклышком окончательно сразило Валерия Сергеевича.
— Не трудитесь напрягаться, — услышал поэт знакомый по прочтению известного романа развязный голос нового пассажира. — Коровьев, он же Фагот.
— Неужто тот самый? — изумился Валерий Сергеевич.
— Они самые, — перехватил инициативу кот, освобождаясь от сетки движением лапы сверху вниз, словно раскрывая замок-молнию. Через секунду он уже возился с баульчиком, не поворачивая головы в сторону Садикова. — Сами напросились на наше соседство: нечего зачитывать до дыр всякие вздорные книжки, — продолжал кот, вытаскивая из баульчика длинную толстую колбасу явно домашнего приготовления: от нее несло густым чесночным духом. Но не запах поражал: колбаса по размерам в полтора-два раза превышала габариты баульчика.
Коровьев тактично протирал пенсне нижним краем душегрейки, чтобы все-таки дать опомниться ошарашенному Садикову. А Бегемот и не думал деликатничать:
— Дорога, понимаете ли, не близкая, вот и пришлось позаимствовать провиантик у гражданина Ротозея. Он ограбил свою тещу в Киеве и намеревался съесть все один в зале ожидания. Но поездка его была все равно никчемная.
На столике купе появились соленья, копченья, непременная в дороге вареная курица. Нарисовалась и запотевшая, словно только что из холодильника, бутылка «Столичной».
— Подсаживайтесь ближе, Валерий Сергеевич, нечего церемониться. Мы, коты, простые и доступные.
— А отчего же в сетке были? – переходя на предложенную манеру общения, хриплым голосом спросил Садиков, еще не решив окончательно, галлюцинации это от перенапряжения и недосыпу в плохонькой, шумной гостинице или мастерская игра неожиданных попутчиков и в купе ворвется оператор с камерой на треноге и оравой помощников. Но, взяв за правило ничему не удивляться (так легче воспринимать новую действительность России), постарался принять все, как есть и на сей раз.
— Билет на него не хотел брать, — ответил Коровьев, водрузив пенсне на нос. — Правда, у входа в первый вагон, опаздывали, однако (распевно, под чукчу), начальник поезда подскочил: почему, мол, собака без намордника? Обидел Бегемота на тысячу лет вперед. Пришлось в ответ мяукнуть.
— Натурально мяукнуть, — подтвердил кот. — Хотите, повторю?
Бегемот надулся, словно геодезический шар. И испустил жесткий басовый звук, будто к купе пришвартовался огромный океанский лайнер.
Валерия Сергеевича это крайне рассмешило. Напряжение от столь неожиданного знакомства улетучилось, и он придвинулся к столику.
— Мы с добрыми людьми свои в доску, — одобрил возникшую доверительность Коровьев. — Вы, надеюсь, добрый человек?
— Добрый он, добрый, — в ответ Фаготу пропел кот. И тут же обратился к поэту. — Не гнушайтесь нашим ужином. Не знаю, что там у вас в голове про наше появление, а угощенье — вот оно, пальчики оближешь!
Он быстрым движением расставил невесть откуда взявшиеся пластмассовые стаканчики и сделал аптекарский разлив водки.
-За наше с вами дорожное знакомство!
— Да я не пью, — заартачился, было Садиков, вспомнив про свою язву двенадцатиперстной, но сглотнул слюну при виде столика, заваленного закуской.
— А вы выпейте, ну ее к черту, вашу язву, а с ней и ваш журнал, в котором досадным образом не появляется ваша поэма. Да и кому она нужна сейчас? Это вам не «хрущевская оттепель»! Сейчас главное — мани-мани! — рассуждал Коровьев. — Да, собственно, на что похожи ваши стихи? Пишите ведь так себе, ерунду-с. И не утверждайте, что это крик израненой души. Вполне возможно, крик, но только вашего кармана. Да пейте, залейте свое горе!
— Знает он наши уговоры, — язвительно заметил Бегемот. — Видит, что рожи подозрительные, выпьет и не заметит, как вмиг карманы вывернут.
Садиков было, обиделся, но вдруг улыбнулся и, скопировав Коровьева, залихватски опрокинул в рот стопку.
Беседа развивалась по неписаным компанейским законам. Стопочки опрокидывались. Но, удивительно, содержимое бутылки почти не убавлялось.
— Так на чем мы остановились, уважаемый господин поэт? — откинулся от столика Коровьев.
— Россию жалко, сдают ее «Макдоналдсу» и всяким отеллам из бывших братских республик, — попытался вернуться к обкатанной теме Валерий Сергеевич, но тут же получил отпор.
— А чего Россию жалеть? — прямо так взорвался Бегемот. — Не маленькая! Нажалелись, аж тошно стало!
— Не скажите, — попытался оказать сопротивление Садиков, — сон Никанора Ивановича из небезызвестного романа помните? Так это лишь прелюдия на нынешние ваши нравы! То «Челси» покупают, то замки древние англосакские, то фирмы винодельческие!
— Так вы одобряете это или осуждаете? – кот откинулся к перегородке купе и с надуманным интересом рассматривал поэта.
— Я, — растерялся Садиков, — я… не люблю политики.
— А уж как она нам, эта политика, два сами политики осточертели! Мы смотрели на народ нынешний московский. Ничего не изменилось! Брось фантики пирамидные, сцену разнесут, расхватывая их! Впрочем, что это мы все о неприятном и глобальном? Лапу даю на отсечение, — Бегемот при этом лег спиной вверх, поднял все свои четыре конечности, пристально осматривая их, словно решая, какую дать на отсечение, — что уважаемому поэту до чертиков хочется прознать про наши планы!
Бегемот вновь принял нормальное положение, намазал на соленый огурец яблочное варенье. И хмуро добавил:
— В командировке мы. А точнее — проводим рекогносцировку.
— Неужели появился еще один Мастер? — восторженно предположил Садиков и похвалил себя, что нисколечко не пьян.
— Их-то, Мастеров, — ухмыльнулся кот, — пруд пруди, вон, интернетовские сайты ломятся от фамилий и дурацких сочинений, но без Маргарит. Да и на кой леший нужен сегодняшней женщине полусумасшедший писатель? Ей подавай «нового русского» с шестисотым «мерсом». Или bmw.
— Нет, я не согласен, — замахал сначала руками, а затем мечтательно возвел глаза в потолок поэт. — Мир души человеческой не изменился! Ни жестче, ни добрее. Прекрасная Незнакомка Крамского под вуалью своих грез призраком ходит по нашим душам. Ведь и Булгаков всю жизнь искал ее. И мы, потомки, благодарны ему за этот поиск. Мы должны вечно чтить его талант!
— Чтить! — вдруг возмущенно взорвался Бегемот. — Дайте бутылку!
Он припал к горлышку бутылки, сопровождая процесс урчанием и пыхтением. Вытер лапой усы. Но сказать не успел, потому что забил свою пасть бессмысленным набором закусок.
— Тошнит от ваших булгаковских мистерий со всякой чертовщиной и дешевым почитанием таланта, — на помощь Бегемоту как-то вяло встрял Коровьев, разглядывая свои ногти, которые выросли в сантиметровые лопаточки. — Романа толком не прочтут, а туда же — пышные празднования дней рождения Булгакова, помпезные телешоу вокруг знаменитой «нехорошей» квартиры под номером 50…
— Но все это в память о нем, великом и до сих пор не понятом, — вступился, было, Валерий Сергеевич, но вдруг махнул обречено рукой. — Да бог с ними, с праздниками на Патриарших… Как он сам? Нашел ли покой?
— Бывали-с, заезжали в его домик. Просил кланяться почитателям, кои встретятся на пути. — И Бегемот тут же вскочил и стал раскланиваться. – И герои романа при нем. Они с Мастером соседи через лужайку. Чай попивают по вечерам. И супруги все при нем. Милейшие люди. Поспорят о душе, растрогаются, начинают обниматься, просить друг у друга прощения и так со слезами засыпают. Ну, чисто дети…
— Однако полнолуние наступает, а до места на курьерском не успеем, — прервал кота Коровьев. — Бегемот, опусти фрамугу. Пора пересесть на тот «Ту»!
Он указал рукой куда-то вверх. Садиков проследил, но ничего кроме звездного неба не увидел. Показалось, что какая-то светящаяся точка была в движении, но…
Все миг исчезло, раздался сильный стук в дверь купе. Валерий Сергеевич, разлепив глаза, встал открывать. В проем просунулась проводница.
— Да что это вы тут творите! Весь вагон задули! Как же вы умудрились фрамугу опустить без инструментов?
— Позвольте, я не думал открывать окно. – Залепетал в оправдание Садиков. — Это все мои попутчики. Один в кепке, а второй кот?
— Какие еще попутчики? Уж если вы из дома нетрезвый пришли, то не надо придумывать!
Проводница прошла к окну и мощным движением лишь одной руки вздернула раму вверх. Она вышла, покачивая головой и бедрами.
…Поезд мчался на юг, а Валерий Сергеевич, забившись в угол, долго оттуда с тоской смотрел в окно, наблюдая за бегущей рядом луной.