Шрам

Краем глаза он заметил несущийся ему в лицо кулак слева. Выставить локоть и уйти вправо, выбросить одновременно руку снизу в челюсть нападавшего, казалось просто, но… в поле зрения появились и другие кулаки и локти, тяжелые, свистящие. От встречного движения не уйти сразу, если уже двинулся и пойман инерцией. Оставалось только закрываться, прижав к телу руки и ладони к голове. Их было трое. Сразу сбить, а потом добивать – спокойно, монотонно, целенаправленно – это желание виделось и напрашивалось по смыслу и казалось естественным сейчас. По прочерченной боли понял, что удары прошли в ухо и по спине. Качнулся вправо-влево, присел, дернулся вбок – нога одного из нападавших по касательной резанула по макушке. Кувырок был остановлен чей-то ногой в бок, с оттяжкой, грубо, явно на поражение и с желанием завершить все сразу. Но там уже была его рука, и она сразу зажглась дикой болью – наверное, перелом.

Темнота ушла, хотя глаза он еще не открывал.
— Я сплю с другим мужчиной, — сказала она.
— Ну и как? – почти тут же спросил он.
— Ничего, — сказала она.

Ее слова с образами ночи делали интересную штуку – они становились цветными и жили. Сами по себе. Образы, выстроив психованный театр теней, уже не давали думать рассудительно и расчетливо.
Он знал, понимал, что она… на все имеет право. Знал, но принять это не мог. Выходило как-то не так, не правильно. Жестко, дико и неестественно. Брать с собой это чувство неестественности он не имел права, поэтому и поехал налегке, забив себя необработанными досками крест-накрест. Если окна разбиты, то пусть хоть дом сохранится. И еще одно знание тлело фитильком в адском холоде снежной зимы. Он знал, что их дом все еще им нужен…

***

Опять кулаки сверху вниз пытались попасть в лицо. Дернулся, контролируя дистанцию опять вправо-влево, и они прошли мимо, сдирая кожу на подбородке. Тяжелые ботинки неслись в живот – пришлось принять их на ту же руку – боль! – но похоже перелома нет.

Он позвонил в знакомую дверь. Как он ехал – это отдельный рассказ. К этой поездке больше подойдут известные строчки любимого поэта – «…трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал». Поезд снова ехал в ее город с царским именем через снежные заносы; в купе было холодно, и укачивающий стук колес не давал ему очнуться от странного анабиоза.
Он позвонил в знакомую дверь. Истерической драки с проносящимися кулаками в голове уже не было. Тени образов застыли по уголкам сознания, загнанные туда упорным желанием узнать и увидеть все целиком, как будто бы эти знания разгонят эти тенистые образы вообще или расстреляют их перед стеной плача…
Зачем-то вынимал из кармана перчатки, желая их надеть, словно холодно было здесь, в знакомом подъезде на третьем этаже ее дома, или все еще не мог согреться после вагонных четверостиший.
Он позвонил в знакомую дверь и сразу услышал ее легкие шаги – дверь открылась. Он хотел войти, но только прислонился к косяку двери. Или ноги не держали, или дальше пройти не смог…
Остановился, поднял к своему подбородку белую розу… одну белую розу, которую всю дорогу из Москвы держал в руке, не надевая перчатку. Роза, которая должна была насквозь промерзнуть при минус десяти, завянуть, осыпаться, лечь лепестками под ноги – плакала крупной росою, была строга в своей величавой чистой красоте изыска и… пахла: свежестью, весной, стойкостью и непонятно откуда взявшимися силами сохранить… в феврале не сохраненное раньше. О своей руке он не думал.
Минуту назад он позвонил в знакомую дверь, а гул звонка еще стоял эхом. Он сделал шаг в квартиру и прислонился к косяку. Увидел ее глаза, смог смотреть прямо, не мигая, чувствовал, что нужно улыбнуться, смягчить, развести это эхо звонка, висевшее и не падающее почему-то. Напряжение легко развесить сетью, выпутаться из этой сети странно тяжело. А она… она знала, как себя вести с этой ватной тишиной, которая залезла ватой в уши, в ноги, в глаза. Она сделала два шага вперед, рука легла ему на грудь, пальцы коснулись щеки, губы – подбородка, нижней губы… верхней, провела щекой, словно продолжая поцелуй к шее, прижалась.
Шепнула:
— Прости…
И еще раз:
— Прости.

И снова удары по голове, в бок, сшибающий с ног удар в подбородок, в живот в солнечное сплетение – пропустил! – и в завершение по позвоночнику кованым ботинком сверху вниз.

Он знал, что она не отойдет, пока он не скажет что-то в ответ. Сумка в руке, дверь открыта, снизу уже кто-то шел вверх, тяжело ступая, а роза… роза застыла между ними – ее шипы кололи его через свитер, ее через легкий халатик.
— Тебе больно… роза… исколола всю тебя.
Она, не замечая розы и боли от ее уколов, подняла глаза, заглядывала, спрашивая.

***

Сидя среди ночи возле кухонного окна у себя дома он накручивал, накручивал, накручивал, представляя. Вспоминал ее слова:
— Я сплю с другим мужчиной…
— Часто?
— Не очень.
Он не смог спросить, как это «не очень». Сколько раз в неделю? Или сколько раз в день? Сидя на своей кухне, он представлял ее там, у себя, сидящую и курящую, также смотрящую в кухонное окно, за которым шумели автобусы и машины центральной улицы, шли прохожие. И «другой мужчина» подходил к ней сзади, обнимал, целовал в макушку, потом в ушко, как это делал он. Потом, обнимая, запускал ладони под мышки, накрывая грудки перекрестьем, захватывая большими и указательными пальцами бусинки груди, а она запрокидывала голову назад, подставляя открытые губы… а он… не он, а «другой мужчина» медленно и в то же время настойчиво впивался губами в ее губы, тут же чувствуя ее податливость и желание быть… с ним.
Он… он ли?… брал ее за руку и, преодолевая шутливое сопротивление, вел на диван-кровать, обнимая потом сзади, скрадывая ее всю, подталкивая и шаля губами в волосах и на изгибе шейки, вдыхая ее запах, такой родной, близкий, и… горький тем, что это был НЕ ОН, а… «другой мужчина».
Что дальше? Он закрывал и без того закрытые глаза руками, стискивал зубы, боялся закричать.
Он опять вспоминал их разговор:
— И как он в сексе?
— Хорошо. Нормально.
— Ты… влюблена?
— Нет. Наверное, нет…
— А он?
— Вряд ли…
Ну и почему тогда ты с ним? – хотелось закричать в трубку, но он молчал, чего-то ждал, не чувствуя времени и ее слез.
— Я очень хочу, чтобы ты приехал, — говорила она. И плакала.
— Прости… — говорила она. И плакала.
И снова видения такие яркие! А окно на кухне такое черное. Темнота способна резонировать не только звуки, но и чувства. За окном мороз, пока не большой, но хрусткий. Ночь способна все усилить, а может быть и взорвать… потом. Болит сердце. Ноющая боль не дает расслабиться, сбросить уже надуманное, нафантазированное, а, главное, остановиться…
«Ты ложись, — говорит она. – Я сейчас в ванную и… к тебе».
Когда шум в ванной закончился, она появилась в светлом дверном проеме в одном полотенце вокруг талии, как она любит, щелкнула выключателем, прошлепала по паркету, сбросила полотенце и еще в капельках… тело к телу… до спазма в горле, до судорог, до самой невыносимой нежности… губы к губам, ноги целуются, руки застывают в наслаждении мигом дурящего мозг счастья, а по коже поднимается где-то там рожденный внутри… внизу… озноб удушающего удовольствия!
С «другим…»
А дальше. А дальше, сброшенное в пропасть счастье, раздавлено проникновением плотью в плоть, видением дикости со стороны, наблюдением за движением. И только? Нет. Два близких тела были красивы в игре полутеней и света фонаря из не зашторенного окна. Они были медленны, сначала, притаившиеся и не желающие вспугнуть тонкость первых минут, потом, как на качелях, раскачивая маятник равновесия, готовились подхватить движение вниз, вместе, вдвоем. Как будто собираясь прыгнуть с шаткого подвесного мостика в бурлящий поток внизу.

***

Странно так. Разговор пульсирует. Может ли так быть? И повторяется по кругу. Думается словами разговора и отвечается словами разговора. Как будто других слов нет, и мыслей нет, и трубку у уха ощущаешь только из-за поднятой руки.
— А почему не влюблена?
— Не знаю.
— А кто он?
— Наш технический директор.
— Все-таки, у меня интуиция, — странно, но улыбается он.
— Я хочу, чтобы ты приехал… знаю, что это нелегко, но…
— …
— Я знаю, тебя невозможно обмануть, поэтому и не могла не сказать.
— …
— Тем более что ты знаешь и чувствуешь меня, как никто другой.

Первый же полностью пропущенный удар пришелся в висок. Темнота набежала, как будто накрыли черным покрывалом. Или посадили в мешок. Последнее было точнее. Остальные удары преобразовывали и его самого в мешок…

Технический директор. Работа в одном офисе. Как хорошо видеть и постоянно чувствовать рядом близкого человека! Особенно, если ночи такие… если при виде друг друга хочется переглянуться незаметно и улыбнуться, сдерживаясь и думая «только о работе», вспоминая при этом какие-то мелочи и приятные мгновения, известные только им двоим. Иметь тайну для двоих – не это ли, ради чего стоит жить? Столько поводов прикоснуться, дотронуться, испытав при этом приятное томление и знание того, куда это может завести. Ведь этой ночью, всего каких-то пять часов назад эти нежные губы ласкали его тело, забираясь иногда в такие места, откуда один путь – на эшафот страсти часов на пять!.. снова, с повторениями и поклонами бегущему времени на удержание и остановку. И когда они опускались вниз, взлетев перед этим немыслимо высоко, так жестоко… ТАК ЖЕСТОКО!… думать о каких-то проектах, монтажах и сертификации нового персонала! Просто встать сейчас у нее за спиной, почти касаясь нежного, светящегося ушка, и, заглядывая в бумажки, чувствовать ее тепло и такой легкий, но убивающий волю запах. Украдкой, когда вдруг в коридоре офиса никого не окажется, склонившись с улыбкой, ткнуться губами в волосы, в ушко, целуя и слыша:
— Ну, ты что? Увидят же… – и взгляд потемневших глаз, в которых уже скользит истома кошки от проникновения в память ночи всплывающего наслаждения.
А обеденные перерывы! О, эти обеденные перерывы. Так сбежать незаметно пораньше и вернуться тихо, чтобы никто не искал и не связывал воедино их приход поодиночке. А позже пусть связывают – все равно, точно сказать никто не сможет, а то, что происходит в ее маленькой уютной квартирке, которая очень удобно и близко расположена от офиса, будет тайной только их, их собственностью, их блаженным переходом от обыденности к празднику. И соседка уже говорит ему спокойное «здравствуйте», и даже кот, рыжий, тигровый, ласковый к своим и когтистый к чужим, принял его и устраивается на коленях, когда они, усталые, молча или тихо переговариваясь, кушают быстро приготовленное за круглым столом.

Холодно. Чай остыл. Время пролетело незаметно. За окном кухни все та же ночь. Спит ли она? Как она спит? Так как она любит – на животе, голая, подтянув одну ножку вверх, раскрыв всю себя, доверившись тому, кто рядом с ней, кто смотрит на ее доверчивость и может спокойно провести ладошкой по низу спины и дальше, повторяя все изгибы и ложбинки, продолжить по внутренней стороне бедра… и увидев гримаску во сне, прижаться к ее теплу, накрываясь вместе одеялом.
Он набирает и отсылает ей смс: «Тебе тепло?..»
Ее телефон включен, смску получила, но не ответит. Он знает это. Пусть поздно – 00.30… она прочитает, но не ответит. Потому что, она знает, что в этом вопросе. Потому что, ответить нечего.

Ему было все равно, какой он, кто… пусть технический директор.
— Он заботится обо мне, по-своему, — вспомнились ее слова.
Нет, никаких неприятных чувств, ненужных ассоциаций, не было желания обосновать все логически. Было одно. Казалось, что уничтожается память счастья, накопленного за все эти годы. Кто-то крал эту память, запихивая ее отрываемые части рукой в черной кожаной перчатке в какой-то темный душный мешок, спеша украсть побольше, хватая наиболее яркое и близкое.
Вот, запихнул слова «я тебя люблю», которые он сказал ей летом, в одной из проток Днепра, на пляже, купаясь, на ушко. Сказал так, что она задохнулась от неожиданности, растерялась, судорожно сжала его руками, целовала. Они стояли почти по грудь в воде, целовались, доводя себя до изнеможения осознанием.
Вот, первый их Крым, санаторий с редким названием «Украина». Пока еще полупустой корпус почти у самой воды, тишина внутри, море и чайки снаружи, ветер с йодистым запахом, постоянная нежность руками, губами, глазами. Легкость, с которой делалось все – когда они, напившись текилы, в один из первых вечеров, вернувшись в номер, решили посидеть на балконе со свечами и бутылочкой шампанского, а плетеной мебели так им еще и не доставили, он перелез на уровне третьего этажа на балкон соседнего номера, пока еще пустого, и они украли два креслица и стол. Он передавал, а она принимала, при этом громко смеясь и крича друг другу: «Тише! Ну, тише же ты! Сейчас поймают!» Луна светила ярко, море было спокойное, цикады скрипели, и было до ужаса хорошо.
Второй, третий, четвертый… неужели рука в перчатке все успеет запихнуть в мешок? И танец на палубе прогулочного теплоходика под челентановскую «Confessa» после пива и слов в глаза о многом. В поле маков… огромное красное поле, и они, почти купающиеся, одурманенные яркостью и шепотом извне. А купание в святом источнике женского монастыря в центральном Крыму – почти покрестились по второму разу. Что она, интересно, загадала, когда трижды с головой погружалась в студеную темную воду?

И опять драка с предсказанием. Кулаки наваливаются со спины, лупят по затылку. А защищаться и даже уворачиваться почему-то не хочется. Удары стихают. Даже им, мистическим иноходцам в черных кованых ботинках и масках на лицах не интересно бить, когда не защищаешься. Он вдруг понял, что бой идет по иным правилам, чем драка в темной подворотне.

Внутри стиралась память счастья, накопленного за эти годы. Кто-то крал эту память. И только сейчас он понял, что это он сам.

***

Он знал, понимал, что она… на все имеет право. Знал, но принять это не мог. Выходило как-то не так, не правильно. Жестко, дико и неестественно. Брать с собой это чувство неестественности он не имел права, поэтому и поехал налегке, забив себя необработанными досками крест-накрест. Если окна разбиты, то пусть хоть дом сохранится. И еще одно знание тлело фитильком в адском холоде снежной зимы. Он знал, что их дом все еще им нужен…

Он позвонил в знакомую дверь. Как ехал – это отдельный рассказ. И если кому-то когда-то это будет нужно, вспомнит и расскажет. Он хотел войти, но только прислонился к косяку двери. Или ноги не держали, или дальше пройти не смог…
Она сделала два шага вперед, рука легла ему на грудь, пальцы коснулись щеки, губы – подбородка, нижней губы… верхней, провела щекой, словно продолжая поцелуй к шее, прижалась.
Шепнула:
— Прости…
И еще раз:
— Прости.
Он знал, что она не отойдет, пока он не скажет что-то в ответ. Сумка в руке, дверь открыта, снизу кто-то шел вверх, а роза… роза застыла между ними – ее шипы кололи его через свитер, ее через легкий халатик.
— Тебе больно… роза… исколола всю тебя.
Она, не замечая розы и боли от ее уколов, подняла глаза, заглядывала, спрашивая.
И он улыбнулся.