Вольдевей
Вперед, в прошлое-2!
ОКСАНА
Рассказ второй
1
То, что должно я увидел в будущем — картину города нового тысячелетия, особняк на месте нашего дома — было трудно совместить с восприятием реального мира. Герой Герберта Уэллса мотался на большие временные дистанции, что-то там предпринимал, с чем-то боролся. Но мне время, в котором встретил Джанет, не казалось действительным, хот при этой мысли я всегда думал о подарке Джанет. Но снова взять его в руки я и не думал, успокаивая себя выводом, что модуль – это какое-то психотропное оружие. И я, вероятно, стал первой его жертвой, когда и реальный мир воспринимаешь, словно, после болезни. Теперь я понимаю тех, кто после смертельно опасной операции, выздоравливая, медленно встает с больничной койки, идет к окну и смотрит на суету за стеклами с какой-то оцепененной отрешенностью. На то, как пробегают облака, как передвигаются люди, как подлетают птицы, оглупленные прозрачностью окна. А ты стоишь существом, побывавшим в запредельном пространстве. И на тебе лежит печать откровения того, неведомого миллиардам людей, мира.
Так я и жил, оглядывая советскую действительность из больничного окна. Безропотно писал в газету о том, что планировал мне этот придурок Косовороткин, Евгений Михайлович, 1939 года рождения, уроженец Орловской области… Сам подбрасывал темы, мотался из конца в конец по республике, пил водку вместе с геофизиками, серодобытчиками, хлопкоробами, слесарями. В гостиницах иногда случались романы, но лишь на одну ночь. У меня мысли не было завести отношения с кем-нибудь такие же серьезные, какие мне виделись в браке с Милкой. Вероятно, это было настолько заметно, что Лера ко мне охладела и под новый год расписалась с каким-то парнем, принесшим однажды объявление в газету.
В декабре чувство вины перед Майкой стало притупляться. В конце 1976 года она стала встречать меня с какой-то непонятной нежной улыбкой, в которой мне все еще виделась прощальная улыбка Джанет.
В первых числах января Майка зашла к нам, и они с мамой долго о чем-то разговаривали.
Помогая в прихожей снимать дон – туркменский вид легкого пальто, я увидел, что Майка была в новом халате, который плотно затянул ее слегка пополневшую фигуру. Через минут двадцать после их шушуканий на кухне за чаем, до меня дошло, что Майка вновь беременна. Когда я показывался в поле их зрения, они с каким-то озорством поглядывали на меня, словно я был виновником беременности моей школьной подружки. И я тогда улыбнулся, наверное, в первый раз после того, как узнал, что маленькая Дженет прожила на свете всего один день.
В «Правде» опубликовали проект новой Конституции СССР. Это я воспринял оригинально: значит, что-то начало меняться в сознании престарелых членов Политбюро! Я подумал, а не изменил ли мой полет в будущее взгляды родной коммунистической партии на перспективу политического совершенствования нашего строя? И я даже как-то с гордостью взглянул в осколок зеркала на стене редакционного кабинета: смотрите на человека, сдвинувшего ось развития такой могучей страны, как Советский Союз! Правда, тут же рассмеялся. Из зеркала на меня смотрел, по сути дела, пацан с льняными волосами и темными бровями, за которые меня, как призналась Милка, и полюбила.
Развернулась компания по пропаганде новой Конституции. Мы организовывали отклики, обсуждения проекта. Разумеется, за ученых и лекторов мы не писали, их правили редактор и его заместители, а мы, корреспондентская братия, хлопотали о простом народе – колхозниках, рабочих, которым приписывали умные и философские рассуждения о предстоящих свободах народа при новой Конституции. Работа, впрочем, привычная, и если нас, журналистов иногда посещали мысли о том, что мы занимаемся чем-то недостойным, то всегда помнили изречение Ленина о зависимости артиста, художника и т.п. от денежного мешка. И посмеивались при этом: «Солдат спит, а служба идет».
2
В конце апреля мне позвонила моя бывшая одноклассница Лариска Распевала, то бишь Костаниди, выскочившая замуж за грека. И после обычного в таких случаях обмена информаций, когда кто видел однокашников, она объявила, что инициативная группа в составе Вальки Спиридоновой, Ольги Аванесовой и ее, Костаниди, решили собрать класс. Пусть приходят не только холостяки, а Валька и Ольга как раз еще не успели выскочить замуж, но и семейные. Они не помешают! И тут же спросила меня:
— Как твоя супруга Мила?
— О, вспомнила! Видишь, как давно ты мне не звонила! Мы в разводе уже почти три года!
— Ну и дела, Степанов! – Сначала искреннее сочувствие, а после неприкрытое любопытство. — Почему ты не женился до сих пор еще раз?
— Не знаю, — соврал я, — просто некогда об этом думать!
— Подумаешь! Вот это я тебе обещаю, — заверила меня Лариска. – Ты знаешь, что Оксана Данилина еще не замужем?
— Серьезно? — оживился я, вспомнив о своей напарнице по школьной практике. – Это невозможно: она же красавица!
— Идиот! Если бы ты знал, Вовка, как она горевала, когда ты женился? Кстати, я вчера с ней разговаривала по телефону, приглашала приехать…
— Где она?
— В Ташкенте! Ну, ты совсем все перезабывал! — хмыкнула Распевалова. — Я ей позвоню еще раз, и что сказать, почему вы разбежались с Милкой?
Черт побери, ну почему я должен все время отчитываться о причине развода? Меня в парткоме задолбали, требуя объяснения, почему от меня, молодого коммуниста, ушла жена? Помню противный разговор с парторгом Крапивиным, который вкрадчиво начал влезать в мою душу:
— Степанов, вы пили, били, издевались над супругой?
— Да, раскаливал на кухне, на газовой плите, ее щипцы для завивки локонов и прижигал груди, пытаясь ухватить именно за соски…
— Степанов! Ты в парткоме!
Но я чувствовал, что при слове «соски» Крапивин превратился в обычного мужика, у которого…
И вот верх заботы о члене партии:
— Может быть, того, у тебя не маячит?
И это Крапивин Сашка! У него после десяти лет супружеской жизни еще не было потомства!
— Да пошли бы вы, Александр Иванович, — не вытерпел я, — куда подальше!
После этого разговора у меня была подленькая мысль подсобить ему в рождении потомства. Александра, так звали его толстозадую жену, работавшую в республиканском кабинете политпросвещения, иной раз с такой тоской смотрела на меня, что мне, действительно, хотелось как-то приголубить ее. Но тоска ее была от знания: парторгам не изменяют! И все мы прекрасно понимали, что в наше время надо жить так, чтобы тебя не поймали и не осудили общественным гневом. И… занимайся, чем хочешь: не пойман, не вор!
А тогда Крапивин со смешком понятливого мужика похлопал меня по плечу:
— Ладно, чего ты ерепенишься! Платишь взносы вовремя, с девками не путаешься… Наладишь свою жизнь… Вон, у Семена Нагульнова…
Это удивительное знание истинно литературных героев партийной книги «Поднятая целина» Михаила Шолохова! Я понимаю, почему после ее выхода миллионными тиражами и изучением в школах великий писатель безвылазно сидел в своем Вешенском!
Теперь вот и Лариска.
— Когда все соберутся за столом, — пообещал я, — искренне расскажу о причине развода!
— Да, ладно, Степанов, потерплю, а вот Оксане я еще раз позвоню.
Мы, выпускники, 24 мая 1977 года сгрудились разношерстной командой в доме Лариски, точнее ее мужа, у которого в Греции оказались настолько богатые родственники, что они, каким-то образом озолотили жизнь Деметриса и его жены, дочки нашего учителя физкультуры Федора Мироновича и учительницы немецкого языка Елены Николаевны.
В Туркмении, в конце мая жарит во всю, поэтому мы пришли на встречу в поселок Гаджи, что от Ботанического сада вверх, к шести вечера, когда солнце, скатывалось с гор Копетдаг за ровный горизонт пустыни Каракумы. Почти все прибыли троллейбусом, а Колька Атаянц и Мишка Бергер с женами прикатили на своих машинах, да Сережка Александров вышел из такси.
Когда я вошел через калитку металлических ворот, во дворе под виноградником сидело человек семь. В основном это все наши ребята и Костаниди. Компания курила и попивала пиво, которое доставил Костаниди прямо с пивзавода, уверяя, что оно не фильтрованное и, поэтому, с ним надо быть осторожным. Но какая осторожность, когда даже в это время была духота, еще больше спровоцированная тем, что дворик был полит из шланга!
После бурной встречи, похлопываний по спине, шуток, не отличавшихся особой изысканностью, после первого бокала холодного пива я почувствовал себя прекрасно. Никто не изменился. Правда, Сережка Александров в форме военного летчика выглядел как офицер-эфиоп. И он ошарашил сообщением о том, что его разыскивает настоящий отец, какой-то генерал. МЫ все знали, что Сережку, сына туркмен, во время землетрясения в Ашхабаде подобрала русская семья и по воспитанию он не просто русский, а певец, баянист, победитель олимпиад по русскому языку и математике.
Мишка, он Мойша, Бергер работал в каком-то ядерном центре и сидел немногословный и снисходительный к прозаической беседе. Колька Атаянц пополнел. Он уже возглавлял какую-то базу по ремонту легковых автомашин.
Из беседки, в которой мы собрались, ожидая других, я прекрасно видел веранду. Я все время смотрел на нее, сравнивая с той, что увидел в особняке 30 лет вперед. И когда на крыльцо вышла девушка в плотно облегающем фигуру платье, я вздрогнул: так вышла на крыльцо Джанет, когда я завис в модуле над собачьей будкой. Заходящее солнце слепило глаза, и я не мог понять, кто к нам идет.
И только когда перед беседкой предстала Оксана, мы все привстали и бросились ее обнимать! Она не только не изменилась, она еще больше расцвела. Встряхнув густыми каштановыми волосами, обдав всех улыбкой лучезарной, она сразу же отпрянула от объятий и просто протянула две руки, пожимая встречные.
— Ну, ты, Данилина, даешь! – присвистнул Колька, оценивающе оглядывая одноклассницу. – Тебя на Мосфильм не приглашали? Да ты Фотеевой фору дашь на все сто!
— Да ну тебя, Колька!
Но все-таки Оксана зарделась. Ее взгляд нашел меня, и она шагнула навстречу:
— Вовка, ты, что такой худой?
— Вовка! Только Вовка ей нужен! — засмеялся Колька. — Его кормить некому! Слушайте, — обратился он к ребятам, — а не пора ли нам идти за стол?
И все ребята дружно встали и, понимающе оглядываясь, исчезли. Лишь Оксана и я остались под сводом из виноградных веток.
Мы присели. Круглый стол точно по диаметру разделил нас.
— Чего это они все разбежались?
— Стол накрыт. Ты торопишься?
— С чего это ты взяла?
— Со многого. А точнее, с твоей поспешной женитьбы.
Оксана смотрела на меня своими карими глазами, в ее взгляде была полная безмятежность. Именно так мы встречались на практике, когда подходили к станкам, выделенным только для нас, в спецовках. На мне был черный халат. А Оксана сшила себе аккуратненький сарафан. Наш трудовик Иннокентий Семенович, ставил нам задачи. Мы должны делать детали поочередно: я, допустим, на строгальном станке, а напарница – на фрезерном. Затем – наоборот. И в конце занятий мы сравнивали наши работы. У Оксаны шайбы, болты, другая мелочь выходила лучше. Но Оксана все перемешивала и делила к приходу Семеновича все поровну. Тот лишь вздыхал, поглядывая на девушку из под очков. Так что оценки по практике у нас были одинаковые и, благодаря напарнице, отличные!
Неожиданно она положила на стол гайку-барашек. Господи, это была наша «дипломная» работа!
— Помнишь, — спросила она, не убирая руку с изделия.
— Да, — сказал я, положив свою руку на ее. Она перевернула ладонь, и я пожал ее.
— Со встречей, строгальщик! – сказала она.
— Привет, фрезеровщица!
— Ты, почему не отвечал на мои поздравительные открытки?
— Открытки? Я ни одной не получил! Нет, кажется, было несколько…
— Я посчитала, было их 97 штук.
— Ну, да?
— Я обманываю?
— Зачем сразу так? Но я…
— Ты вспоминал нашу практику?
— Не без этого… Но, ты знаешь, два года в армии, работа, заочный университет.
— Семья?
— Ага, семья!
Оксана продолжала смотреть на меня также безмятежно. Ее вопросы и скрытые упреки произносились так, словно это была репетиция в драмтеатре. Не хватало режиссера, чтобы он крикнул: «Больше страсти, энергии, чувств, в конце концов! Ну, что ты, Данилина, в баню пришла и ищешь свободную шайку?»
Но, на самом деле, подобное кричал отец Лариски, физрук Федор Миронович, когда мы играли в баскетбол. Он кричал: «Вы что, в Гаджи все побывали, борща объелись?!» Я до сих пор не понимаю, причем чисто туркменский в те времена поселок Гаджи и щи?
— Данилина, Степанов! Все собрались!
Это уже нас звала дочь Федора Мироновича из окна веранды.
За столом рядом сидела Оксана. Я поглядывал на нее с возрастающим изумлением. Стройную, с красивым профилем и пышными каштановыми волосами провожал я ее в Ташкент, куда она уезжала вместе родителями. Отца, полковника КГБ переводили туда на новое место службы. Да и Оксана решила там поступить в ТашИИТ.
— А через четыре года отца перевели в Москву, присвоив звание генерал-лейтенанта, — рассказывала Оксана, — а я решила пожить одна. Окончила институт, меня оставили сразу же в управлении дороги. А когда позвонила Лариска, я уже думала вернуться в Ашхабад.
Я вспомнил слова Лариски «…горевала, когда ты женился.
— Да нет, не из-за тебя, — словно прочитала мои мысли. — Вернее… Именно то, что ты женился, меня и сдерживало сразу же перевестись сюда. А еще я не хотела, чтобы…
Оксана говорила искренне и внешне спокойно. Она всегда была честной и прямой. Глядела в глаза и говорила, что думала. В конце концов, именно она еще в школе сказала молодому учителю черчения Всеволоду Борисовичу, когда тот прижал ее в кабинете, оставшись один на один, что учитель хам. И чертежник ведь сам рассказал в учительской об этой сцене. И резюмировал: «Я бы на такой, не раздумывая, женился!»
Мы разговаривали с перерывами на танцы. Наблюдая, как ее приглашали мои одноклассники на танец и подтягивались, как гусары при виде одинокой дамы, как кто-то приосанивался, кто-то шепча на ухо и пытаясь закадрить, пользуясь тем, что жены не было рядом, а она отстранялась, завершая танец с явным отчуждением, я испытывал радость. Особенно, когда она каждый раз неизменно возвращалась за стол и садилась рядом со мной.
А во время мелодичной «Александрины» Песняров, а перед этим была утомительная череда плясок под туркменскую музыку, Бони-М, «Машины времени», «Землян», она призналась, что у нее нет отбоя от женихов. Даже зрелые преподаватели Ташкентского института инженеров транспорта, у которых что-то не сложилось в жизни, просили ее руки, когда она была студенткой. И в управлении дороги мужчины не дают ей прохода.
-Я всем отказывала, — опять же спокойно, даже как-то рассудительно говорила она об этом во время танца, но ее руки слегка подрагивали, она несколько раз сбивалась с нехитрого такта, — хотя после твоей женитьбы, это было на первом курсе, чуть не согласилась выйти за Сережку Мамонтова.
А я подумал, что тогда ни разу не вспомнил об Оксане, словно ее начисто вычеркнули из моей жизни. Я крутился вокруг Милки как кабель… Да, именно так!
— Но когда мы уже договорились о дне регистрации, — возвращала Меня Оксана к своей истории, — меня остановила одна фраза. Об отце. Сережка спросил, а правда ли, что у меня отец кэгэбист высокого чина? «Причем здесь отец? – спросила я. – Ты понимаешь, я думаю уйти в органы со второго курса. Мне нравится эта работа… И все, как отрезало! Ему, оказывается, работа нравится! Не я, а работа! И после этого в глазах поклонников стала всегда видеть не нормальные человеческие чувства, а отражение работы отца…»
Большой кассетный магнитофон «Маяк» забарахлил. Мы остановились, не разжимая объятий, каждый смотрел куда-то за спину друг другу. И каким-то особым, неведомым еще мне чувством, словно ртом, я схватил боль ее признаний о несчастьях с женихами, и начал давиться, задыхаться ею. А Оксана, когда снова раздалась музыка с перекрученной заново пленки, несущая щемящую грусть и высокую любовь, словно решая окончательно свою судьбу во время этого танца, объявила, что ей предложили должность заведующего отделом здесь, в Ашхабадском отделении дороги.
— Ты понимаешь, о чем я хочу тебя спросить?
Танец завершился. Я потянул Оксану на веранду, откуда возвращались закоренелые куряки Ленька Костин и Сережка Александров, все еще споря о том, ест ли Бакасса людей или ему приписывают каннибализм.
Мы облокотились на узкие подоконники веранды, смотрели на уже темное небо, усыпанное яркими созвездиями.
— Понимаю, — наконец отважился заговорить я. – Все эти годы после школы пролетели для меня каким-то одним, но чужим для тебя мгновением…
Я почему-то вспомнил о Гостюхине. Где он? Такими же мгновениями пролетают у него десятилетия или столетия?
— А я чувствовала себя заключенной… Мои годы длились, как говорится у служак, один за два, а то и за три. Только с обратным смыслом. Хорошо, что родители не давили…
Я молчал. Я уже не знаю, как в моей руке оказалась ее. Оксана нашла меня второй рукой, повернувшись ко мне. Мы оторвались от созерцания ночного неба. И уже стояли друг против друга. Неожиданно я как бы раздвоился, и одна моя часть поднялась куда-то вверх, и именно этой частью я увидел двоих на веранде. Великолепно сложенную девушку, которую можно было хоть сейчас выпускать перед камерами на киностудии, и молодого мужчину, выше ее, немного сутулого, правда, с хорошо развитыми плечами, бицепсами, но неимоверно глупого рядом с такой красавицей!
— Я дурак, Оксанка!
И вот тогда, при слабом освещении, идущем из зала, где веселился народ, в глазах Оксаны исчезло напускное спокойствие. Его покрыла пелена слез, заполнивших ее прекрасные глаза.
— Конечно, ты дурень из дурней!
Голос Оксаны сорвался. Она сказала: «…уней!», проглотив «р».
Девушка неожиданно пошатнулась, словно у нее не было ног, а ходули оказались просто гибкими палками.
Я схватил ее и прижал к себе думая о том, какая же у нее выдержка, какая верность, какая стойкость! Это не Милка, моментально вильнувшая хвостом, как только на горизонте показался смазливый пограничник!
И тогда я поднял ее на руки, и стал своими губами слизывать слезы, оставившие полоски на ее щеках…
— Не надо, не надо, отпусти, увидят, что они подумают, — шептала Оксана, но еще крепче охватывала руками мою шею.
Может быть, кто-то и увидел, и подумал, но на веранде еще долго никого не было.
Я не чувствовал веса Оксаны. И рук своих не чувствовал. Я только видел себя со стороны, удовлетворенно качающего головой.
— Вот мы и дома, — вырвалось у меня.
— Да, дома…
— Я…
— Не говори о любви, — прижала Оксана пальцем мои губы, — ты столько пережил. Для тебя любовь лишь отвлеченное понятие!
Я отпустил ее.
— Не говори, — повторила она, опустив голову, — уже все сказано, не правда ли?
— Я…
— Подожди, тебе нельзя говорить. – Мы сели на топчан. Господи, в Туркмении во все времена он везде без изменений: на такой же я положил Джанет в кратком путешествии в будущем. Мне сразу же захотелось рассказать об этом Оксане. Но она собиралась говорить о другом. Так иногда чувствуешь при разговоре с человеком, который симпатичен тебе.
— Ты помнишь, — спросила меня девушка, — как в пятом классе спас меня, вытащив из бассейна с фонтаном? Меня толкнули мальчишки, я еще не успела обежать вокруг?
— Не помню, — честно признался я, удивленный наличием и такого случая в наших жизнях, — мне бы тогда вручили медаль «За спасение утопающих»!
— Глупый! Ты не просто меня спас, а заставил поверить, что ты самый добрый и отзывчивый человек!
Я смутился, зачем такая детализация моего характера? Да знала бы Оксана, как иногда приходится себя ломать, правда, на ходу, без особых размышлений, чтобы сделать что-то, чтобы исправить какую-нибудь скверную ситуацию!
— А когда после школьного вечера наши же стали приставать, и ты защитил меня?
Это я сразу вспомнил:
— Помню, Витька Бегемот и Женька Столяров поспорили, что поцелуют тебя? И у кого получится затяжка с большим временем…
— Если бы ты поспорил, то выиграл…
И здесь во мне рухнула защитная дамба, сооруженная самим же после развода с Милкой.
Нас с Оксаной соединил тот поцелуй, который решает всю дальнейшую жизнь людей. И когда Лариска позвала нас из зала в окно, мы внутренне многое решили. Моя вторая половина уже спустилась с высоты обзора, и я шел вместе с Оксаной одним лицом.
3
Возвращались мы со встречи в четвертом часу ночи. Транспорта почти не было, кроме такси снующих между железнодорожным вокзалом и аэропортом. Оксана даже не спрашивала, куда я ее веду. Но мы шли через весь город к моему дому.
У Текинского базара сторож подарил нам небольшую, но пряно пахнущую дыню. За то, что я весело поприветствовал его: «А-асалям-айлекум, яшули! ».
— Рахмат, рахмат! — поблагодарили мы за подарок и весело побежали к остановке на скамейку, где я разломал дыню руками, так чтобы Оксана могла ее есть своим аккуратненьким изящным ротиком. Дыня была очень вкусной.
Так в прекрасном настроении людей, обретших друг друга, мы пришли в наш дворик. Все окна были темны, но открыты настежь. Я знал, что многие спят полностью обнаженными. А некоторые укутывались во влажные простыни. Во время одного небольшого подземного толчка, а землетрясения здесь происходят примерно так же часто, как в средних широтах проходит дождь или снег с градом, повыскакивали под утро все, кто сходу сообразил, какая опасность нависла над городом и их домом. В возбуждении никто сначала не обращал внимания друг на друга, кто был в чем, а кто совершенно без ничего, а после, когда страх поулегся, поднялся хохот. Соседи, указывая друг на друга, закатывались в нервном припадочном смехе…
Мы сели на скамейку у песочницы, где днем возилась малышня. Сначала Оксана попробовала покататься на качелях, но я ее так раскатал, что конструкция заскрипела, и пришлось на лету выхватывать девушку. Мы свалились оба в эту песочницу и закатились от смеха.
Тотчас же из окна деда Равиля послышался крик его жены Сони-апа на ломанном русском языке:
— Люди спать! Чего шуметь! Брысь!
Мы прыснули от этих несогласованных между собой слов и кошачьего отпугивания.
— Ты знаешь, Вов, — сказала Оксана, прижавшись ко мне и положив голову на грудь, — я хочу оказаться далеко-далеко отсюда!
— В Москве?
— Не знаю, я была каждый год у родителей, им дали хорошую квартиру почти в центре города, но все время отказывалась перебираться к ним. – Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. — Наверное, я боялась встретить другого…
Господи, ну как не отблагодарить такую верность!
И здесь я таинственно, но с воодушевлением спросил:
— А не хочешь ли ты побывать в Москве и немедленно?
— Теперь хочу! Мы же вместе туда полетим! Ты будешь заказывать билеты?
— У меня есть другой способ, — я понимал, что нарушаю обещание, данное Дмитрию Ивановичу, гениальному конструктору, привезшему с собой еще один модуль для путешествий во времени, что могу повторить неудачу с путешествием, когда на свет так и не появилась Джанет, — у меня есть машина, которая может перенести нас в любую точку земли в любое время…
Впервые за этот вечер Оксана как-то отчужденно посмотрела на меня:
— Ты все фантазируешь, Степанов? – Вот уже появилась моя фамилия, вместо укороченного, наполненной лаской имени. – Я знаю, ты пописывал рассказы…
Я молчал, разглядывая свои руки.
— Вов, что происходит? Ты все время играл в поддавашки со мной? Признайся, и закончим этот, как получается, спектакль! Где ты, наконец, серьезен?
— Сейчас, как никогда…
— Невероятно!- Оксана вскочила, при этом топнула ногой по земле. — Если ты сейчас немедленно не покажешь эту свою летательную штуку, то я тотчас же улечу в Ташкент и выйду замуж за первого попавшегося!
— Хорошо. Подожди улетать, я только сбегаю домой за ключами.
Вскоре я открывал замки от гостюхинского гаража, про хозяина которого говорили, что тот уехал на Север заработать на новую машину, дом из жженого кирпича и дачу. И осторожно ввел девушку в темноту гаража. Его металлические стены уже остыли от дневной жары.
Я включил свет, который замерцал двадцатипятиваттовой лампочкой, ввернутой в патрон на коротком проводе в центре гаража. Старый москвич потерял свой красный цвет под толстым слоем пыли.
— Это не мой гараж, — предупредил я, — но хозяина нет уже почти три года. Он улетел, и я не знаю где он.
Оксана с любопытством смотрела на меня. Она знала, что у меня дома мама, а здесь машина, сиденья. И, наверное, простила бы мой вымысел о машине времени, если бы та стала поводом оказаться нам наедине. И, не поехала бы в аэропорт за билетом на самолет.
Но я потянул ее дальше, в закуток с какой-то изломанной тенью.
— Иди ко мне, здесь нам будет удобно.
Девушка снова пристально посмотрела на меня, вероятно, не понимая, чем можно заниматься между пыльной машиной и стеной гаража, но, увидев, что я протянул ей руку, решительно схватилась за нее, и, к своему изумлению, была в тянута в нечто, имеющее свое пространство.
Как только я закрыл створку модуля, зажегся мягкий свет, при котором стало видно внутреннее устройство. Хотя табло с указанием действующего времени и табло с нулями, разделенными по годам, месяцам, дням и времени суток, светились, подтверждая готовность к работе.
Я взял в руки дощечку с машиной времени.
— Это и есть машина времени, — показав ее Оксане, — а мы находимся в модуле. Он уже сам внепространственен, потому что здесь, при желании, можно играть в футбол. Не знаю, может быть, он каким-то образом уменьшает нас, но это все из очень далекого будущего, где побывал Гостюхин, хозяин этого гаража, доктор физики академии наук ТССР…
Теперь Оксана молчала, удивленно разглядывая начинку модуля, пробуя руками подлокотники удобных кресел, которые были друг против друга и не могли бы вместиться в сорок сантиметров между москвичом и стеной гаража.
А я, поглядывая на гостью модуля, осматривал саму машину времени, удивившись, что батарейки до сих пор работали. Это показалось мне более чем поразительным фактом, и теперь я заметил, что доска и батарейки чистейший камуфляж. Легкая полоска соединения шла по периметру древесины. Чуть надавив ножом, я разделил доску на две половины, как если бы это были две половины формы для отливки деталей, и в углублении одной из половинок лежал круглый миниатюрный прибор, который каким-то образом был связан с сигнальной лампочкой и рычагом управления модулем.
Только сейчас до меня дошло, что Гостюхин больше никогда не вернется, и он оставил мне эту машину времени, воспользовавшись своей, именной.
— Что ж, я готов отправиться…
И сел прямо, сложив руки на подлокотники.
— Это что-то из вон ряда выходящее! Я впервые в жизни не знаю, что и сказать, — Оксана опустила свою голову в мою сторону, положив лоб на тыльную сторону моей ладони, державшейся за кресло. – Но ты, похоже, оказываешься настолько правым, что я готова полностью отдать тебе свою жизнь с ее прошлым и будущим!
Оксана подняла голову, встряхнула пышными волосами, ее глаза, огромные серые глаза смотрели с любовью и одновременно с какой-то отрешенностью.
— Бери ее! – Ее голос чуть сорвался от волнения. — Я люблю тебя! И все это невероятно до слез в глазах и сердце! До слез радости и благодарности. Я знала, что ты – моя судьба! Ты не представляешь, как мне необыкновенно легко потому, что я была верна этой минуте!
— Мы еще поговорим обо всем, — я взял ее голову двумя руками, прижал к себе, нежно погладил ее каштановые волосы, поцеловал в лоб. А затем набрал этот же 1977 год, 25 мая, но не 4 часа 40 минут, а 4 часа 50 минут. — Мы сейчас поднимемся во вневременье.
И я поставил рычаг на задержку времени по прибытии в десятиминутное будущее. Нажал на кнопку с табло будущего времени. Модуль слегка вздрогнул. И я увидел, что мы зависли над нашим домом, никем невидимые и прочно удерживаемые антигравитационной «подушкой».
Затем я выдвинул из стены нечто похожее на двуспальную кровать, и мы провалились в сладком чувственном будущем.
