— отрывок из романа «Сидячая работа» —
Младшей Татьяне, тоже Федоровне, было шестнадцать. Евге-нию – на год меньше. Обоим ну очень хотелось близости, очень. Но ее не было. Все было в воспитании и совместной моральной установке.
Они обязательно будут вместе, но до этого сначала предстоит учеба, потом разлука, возможно долгая в виде трех-пяти лет его армии или флота. Как она сможет доказать ему свою верность при встрече, если они поспешат соединиться сейчас?
Они много раз лежали зимой в прижимку в постели, разделенные лишь бельем, нижняя деталь которого была не бикини или колготками, – фиолинючими рейтузами. Они много раз через них ощущали друг друга летом, в мучительном единении ерзая под зеленой картофельной ботвой. И что положено, замирало, и что поднято, гудело в многочасовой истоме.
Невинные, несмотря на медицинское образование с одной стороны и уличное воспитание – с другой, они ничего не ведали даже лингвистически о минете, куннилингусе, петтинге. То есть о том, что могло бы без дефлорации прекратить их сладкие страдания. Только не раз в такие минуты то она, то он хрипло шептали:
– Все, больше не могу, сниму… снимаю…
И он или она спохватывались:
– Милая, не надо. Милый, мы же решили…
Недавно Евгений прочитал письма А. Фета. В одном из писем тот писал о Елене Лазич: «Она… умоляет не прерывать наших отношений, она предо мною чище снега – прервать неделикатно и не прервать неделикатно – она девушка – нужно Соломона». Это было то же, что испытывал Евгений к Татьяне.
Да, если бы не еще одно обстоятельство, то он бы этих пыток точно не выдержал…
Однажды вечером, когда дома не было других взрослых, они с Инкой, двадцатипятилетней квартиранткой, о чем-то разговаривая, оказались в ее маленькой комнатке. Она прижалась к печке:
– Хочешь, я тебя на гитаре научу. Толечко надо согреться…
И осторожно притянула его к себе. Он, полыхая от желания и собственной смелости, погладил по крепкой короткой талии:
– А на этой научишь… гитаре?
– Дети же. Пойдем. В сарай. Я будто по воду…
Одела «куфайку», схватила ведра, он, что-то набросив, выско-чил следом. За перилами вздыхала корова, они, пятясь в обнимку, попали в бывший курятник с грядой мерзлого помета под насестом. Она ахнулась в угол, неловко подвернув голову, ничего, вроде, не снимая, развела ноги, и он обнаружил себя уже между ними.
Евгений, помнится, успел подумать: «Вот как надо». И мысленно огрызаясь, будто это не первая партнерша и учительница: «Конечно, а как же?» – сдернул, что было на нем. И неожиданно быстро вошел в горячую сладость, которая будто ритмично подхватила его, понесла по волнам, но все выше и дольше, и все дольше и выше, пока не достигла пронзительности взрывной струи, точечно устремленной то ли в прошлое, то ли в новое желание.
Есть женщины в русских селеньях… Коня на скаку перегонят в горячем избытке любви! Так что Женька еле успевал… на ходу подковы рвать. Где только не вытягивались: и в постели утром, когда на счастье все уже уходили из дому, и на чердаке, засыпанном толстым слоем использованной баламутки, до прогиба матицы и обвала побелки.
А однажды ночью, когда Инкин муж, длинный худой Грыць, был в ночной смене, Женька прокрался к ней прямо под одеяло. Та поспешила размахнуть себя для него, но на расстоянии вытянутой руки на своем топчане проснулась свекровь. Женька настолько был поражен страхом, что будто мертвец пролежал еще с полчаса, после того как все затихло. И почти не скрипнув, через кухню отступил на свой диван…
