Рассказ
День рожденья, день рожденья… Во твердят, оголтелые! Подумаешь, сегодня в каком-то там году родился Чехов – не ему же самому теперь об этом радоваться? Ну, а этим тогда, восхищенным-то, что от этого будет? Неужто полегчает от того, что Чехову в этот день исполнилось бы 145 лет? Сильно сомневаюсь. Да и Антону Павловичу, уверен, вся эта захлебывающаяся от восторга орава по душе не пришлась бы – ей же Богу, что так! Хотя, конечно, пускай лучше так его вспоминают, чем вообще никак. Что ни говори, а воспевание куда лучше цинизма будет.
Да простит меня сей великий литератор, всуе мною помянутый, но ведь я это так, из старческой вредности. Разбередили эти празднества мои пошатнувшиеся нервы, да и вообще всю душу – и чего только из души этой не повылазило. Ладно хоть я себя как-то сдержал, а то бы совсем худо стало. А мне много и не надо, для хандры-то. Вот, сами посудите-ка.
Вспомнилось мне давеча мое детство, такое теперь далекое и в то же время, кажется, совсем близкое – прям, как солнце: видеть-то ты его видишь, а поди-ка достань рукой! И не скажешь ведь, что солнечными были мои детские годки, а все же как ни вспомнишь их, так грудь и защемит, словно сердце в тисках…
Вы только не пугайтесь, со здоровьем у меня, слава Богу – тьфу-тьфу, так что еще поживу маленько. Понимаю, что пора уж и честь знать да переходить к делу, а то кому ж это интересно – слушать чужие жалобы? Все, даю зарок впредь зазря не сентиментальничать.
Так о чем я там бишь говорил? Ах, да, вспомнил, голова склерозная: о реминисценциях (так, что ли, это пишется?) моих по младым летам. Поверите ли, перед глазами – словно вставленный специально по случаю старый диапозитив: мне едва перевалило за первый десяток (годков этак 11-12, не больше), 29-го, значит, мой самый главный день в году, и все в нем происходит чин по чину, как положено. И все бы ничего, и радуюсь я, как и прежде, но что-то уже не так. Что именно – трудно даже и объяснить, но, раз уж взялся, то попробую.
С утра, бывало, проснусь ранехонько и лежу, не двигаясь, прислушиваюсь к тишине. На улице покамест такая темнотища, что аж выдери глаз; прохожих – ни души, да и кто, спрашивается, отважится познакомиться с утренним снежком раньше нашего дворника? Сугробы за ночь намело будь здоровские, так что, как ни крути, пока Пал Палыч их не раскидает, никуда вы, люди добрые, пойти не сможете.
А Пал Палыч – этот свое дело знает и ждать почем зря никого не заставит. В два счета расправится с проказами буйной стихии – и, пожалуйста, выметайтесь-ка, господа хорошие, из своих домов подобру-поздорову, пока новый снег не зарядил.
И всегда, помню, в этот день засыпало белым: с перерывами, хаотически, как-то взахлеб, словно атмосфера временами не забывала о своем незримом праве на антракт.
И вот, где-то к концу палпалычского подвига – слышу, как начинают постепенно просыпаться все мои: один за другим, из года в год все в том же порядке. Я же притихну в кровати пуще прежнего и, с бьющимся непонятно от чего сердцем, внимаю издаваемым звукам поднимающегося семейства.
Сначала встанет мама, откроет первым делом верхнюю полку шкафа в гостиной и с приятно звенящим в моих ушах шебуршанием что-то достанет. Затем подойдет к посапывающему отцу и тихонько так шепнет: «Вставай же, скорей. Надо сделать так, чтобы наше поздравление вышло по-настоящему неожиданным и приятным. Ну же!..»
Отец спросонья недовольно пробурчит и, сладко зевнув в последний раз, неукоснительно исполнит все мамины указания. А та уже в два счета разбудит моих сестренок и единственного братишку, по младости лет куда более покладистых и сговорчивых.
Тогда все соберутся у дверей в мою спальню, слегка еще пошушукаются о чем-то и – внезапно (как им это кажется, хе-хе) нагрянут ко мне, бездвижно распластанному, как будто не отошедшему еще от магического влияния ночного сна.
Ну, а мне, только и остается, что довести свой фокус до конца. На этом деле я, что называется, собаку съел, да не какую-нибудь дворняжку, а, пожалуй, что и целого добермана. Повернусь я, в общем, нарочно лицом к стене, и все родичи мои столкнутся на входе с моей макушкой, ровно движущейся вверх да вниз в такт неспешному дыханию.
«Спит еще», — только и вымолвит мама, и всех мгновенно простывает след. Я же забьюсь поглубже под одеяло и, бесконечно довольный от своей проделки, беззвучно, чтоб никто не заслышал, игриво рассмеюсь. Вытряхнув, наконец, голову из-под перины, лежу еще пару минут со счастливой улыбкой на лице; настраиваюсь, наконец, по-серьезному и, притворяясь, сонным голосом громко протягиваю:
«Мам, а сколько времени? Я в школу не опоздаю?..»
За дверью возобновляется прежняя суета.
«Говорил же, дай сыну еще чуток поспать, так нет же – вот и разбудили!» — упрекнет отец маму и, не дождавшись ответной реплики, покорно поплетется вслед за собранной сызнова вереницей к моей комнате.
Увы, проказе больше не место, зато начинается самое интересное и интригующее, и вот я уже буквально не успеваю благодарить родных, которые так и норовят засыпать целой грудой переливчатых коробок и коробочек, сильно бьющих в непривыкшие с темноты глаза.
Подобная утренняя завязка, как правило, была только прелюдией ко всему остальному. После школы, также никогда не оставлявшей именинника без внимания, следовал домашний праздничный вечер со всеми полагающимися причиндалами и поздравлениями.
Одним словом, все было по-душевному хорошо – пусть эдак и по-простому сказано, а лучше и не выразишь. Отходить ко сну довольным и счастливым – не это ли главная в жизни радость?
Так в моем случае неизменно и было, да только до поры до времени. Однажды, когда стал я слегка постарше, передо мной со всей обнажающей очевидностью предстал контраст, разбивший мою жизнь на до и после этого.
Переполняемый впечатлениями от своего одиннадцатого али двенадцатого дня рождения, пробудился я на следующее, тридцатое в году утро, да и порешил ни с того ни с сего припомнить, что да как было со мною ровно 365 дней назад, то есть 30 января прошлого года. И с чего это вдруг возникла такая прихоть, в прошлое копнуть, — ума не приложу. Видать, взрослея, стал больше задумываться, ставить знаки вопроса там, где ранее удовлетворялся малым. Но тут, конечно, было не только это…
Так что же за картина возникла в те минуты в моей голове? Да самая что ни на есть заурядная, и вот эта-то заурядность и навеяла такую тоску, что страшно и подумать. В сложившейся в считанные секунды фреске все те, кто только накануне от всей души радовались моей радостью, излучали самые теплые чувства по отношению ко мне, можно сказать, жили одним моим существованием, вмиг потеряли в моих глазах яркие очертания, став буднично серыми и расплывчатыми. Казалось, что на этом символическом для меня календарном переломе, с 29-го на 30-е, ни у кого вдруг не осталось ни малейших сил воспринимать мою личность в свете прекрасного вчерашнего.
Это касалось и моих родных, и школьных товарищей, и даже Пал Палыча, от дворничьей сноровки которого, как мне привиделось, не осталось и следа. И куда всё, спрашивается, подевалось?! Я был не просто раздосадован; я был впервые в жизни по-настоящему уязвлен. Под наплывом неожиданно нахлынувших девятым валом эмоций, я вынес для себя приговор: тому, что было год назад, суждено повториться и сегодня, но на этот раз я просто не вынесу и не переживу открывшейся горечи жизненной правды.
Мне хотелось плакать: и оттого, что постучавшаяся в дверцу сознания мысль столь болезненно в него вонзилась, и оттого, что многие годы я как-то уживался со всем этим, нисколечки не страдая. Эта внезапно обретенная идея очень сильно поразила мою юную, неокрепшую душу. Да, она на многое открыла глаза, но ни секунды не казалась избавлением. Новое знание не только просвещает, оно может и серьезно отягощать.
Похожие чувства, наверное, испытывает ребенок, нечаянно узнающий о том, что Деда Мороза на самом деле не существует. Хоть ты тресни, а это так – и никак иначе. И при всем при этом нужно жить дальше.
Окончательно отошедши ото сна, я ощутил холодное прикосновение одного из самых памятных дней в моей жизни. Памятных состоянием собственной подавленности, в короткое время нашедшей выход в безотчетной агрессии. После уроков я даже надавал тумаков Петьке-переростку, которого у нас в классе все сильно боялись. Впрочем, не только надавал, но и наполучал сам. Родители только дивились, взирая вечером на мой потрепанный вид и расквашенный нос. Ничего-то они в самом деле не понимали! Да и могли ли?
Постепенно всякие дурные мысли во мне поугасли, и я опять стал радоваться жизни во всех ее проявлениях; но никогда более не ждал я с прежним трепетом дня своего рождения, не мог вновь поверить в его светлое начало. Ребячество, скажете? Да, конечно, так оно и было. Кому не доводилось пережить крушение прекрасных, но часто неосуществимых идеалов юных лет? Добавлю лишь, что никогда мне не было стыдно за те свои переживания, по-наивному искренние и неподдельные.
Вишь ты, как разошелся, да еще с претензией на этакий высокий штиль! И куда мне, старому одиночке? Совсем уж что-то понесло в неприступные дебри метафизики, а философ-то из меня и никудышный, сам знаю.
Интересно, а как бы отреагировал Чехов, узнав об этой моей истории? Наверное, написал бы целый рассказ, не иначе. А что, идея хорошая, а я бы в придачу и заглавие подходящее придумал. Да вот, к примеру, хотя бы и такое: «Из воспоминаний стареющего мизантропа». Что ж, так, пожалуй, и запишу. Глядишь, ему бы и впрямь понравилось…
Январь 2005 г.