МЫШ(мягкий знак)

* Совпадение мнения персонажа с моим собственным мнением следует считать совпадением.

Очередь как очередь и ничего особенного. Впереди меня стояло трое, ничем, как показалось со спины, не примечательных людей. Мужчина средних лет купил пиво, и (я почему-то был уверен в этом) медленными шажками пошёл в парк. Подросток, стесняясь (видимо того, что покупает слишком мало) попросил пачку презервативов. А я чувствовал, что он направляется к своей соседке по парте и по площадке. И, наконец, скромная дамочка, приобретя коробку шоколадных конфет, двинулась домой, куда двинувшийся я, мысленно, уже не обращая внимания на потусторонние мысли, скребущиеся, как мыши, уже прищемленные мышеловкой, но ещё живые, отправился раньше неё, постоянно оглядывающейся и прячущей глаза.
Продавщица, разукрашенная, как детская игрушка, всеми цветами радуги, почёсывала локоть. Я завидовал её бесконечным ресницам, вспоминая, что мне самому в детстве, из-за той же зависти, они были подрезаны моей глубоконеуважаемой молодой тётей. Слава богу, что они были подправлены слегка, но не вырваны с корнем.
— Чё те? — услышал я голос вечно недотраханного человечка и вспомнил историю, когда-то придуманную и записанную от нечего делать:
«Толстая тётя Аня работает в магазине. Никогда в жизни она не обвешивала покупателей. Хорошо, что она работает уборщицей».
Я протянул руку с деньгами, но совершенно забыл, видимо, испугавшись голоса, что именно я хотел приобрести…

Я сидел на длинной скамейке и маленькими глотками пил пиво, разбавляя его вздохами разочарования от потери собственной записной книжки. В ней были какие-то непригодные для жизни короткие заметки и все номера телефонов сохранившихся в памяти голосов.
Ко мне подбрело — то ли девочка, то ли девушка, то ли женщина — недоношенное и неопознанное создание, напоминающее стих, который, вроде бы, и написан, и прочитан, да не понят. Она положила обе ладони на моё колено и, улыбнувшись, не открывая рта, прощебетала:
— Хочешь?..
— ? — недоумение как знак сохранения интриги вызвало у неё разочарование.
— Ты меня не хочешь. Мне просто грустно.
Конечно же, я не хотел гонореи. И это леонидовское виденье (наверное, представшее ему именно в этом образе) начало затухать, на едва уловимые мгновения поочерёдно останавливая в воздухе высокие каблуки.
Собирательница бутылок чуть ли не с рукой вырвала у меня почти опустевшую бутылку, а я и не сопротивлялся. Мне просто хотелось встать, идти и думать, непонятно о чём. Может быть, о совершенно не касающемся меня восприятии действительности:
«Это раковина, причём неизвестно, ракушка или сантехника. Это какой-то симбиоз параллельных линий. Все друг другу параллельны, но, чтобы в своих ощущениях улавливать чужие предощущения, есть потребность в необходимости пересечения. Для этого используется неизменённая, как и её метафора (дополненная мягким знаком), с древних времён конструкция. Естественно, это ЛЕСТЬница (для некоторых — пожарная), по которой так легко добраться до этажа почти любого автора, пусть даже с весьма сомнительным авторитетом и талантом, который, как не парадоксально, проживает выше всех.
Я мог бы объяснить, что процесс открывания шампанского (со своей постепенностью, замиранием и ожиданием того самого «Пум») — это далеко не открывшееся шампанское. Но оно мне надо?! Мог бы уточнить, что «шаман, возбуждающий бубен», при всей банальности образа, ещё и всего лишь посредник возбуждения. И если плясать от бубна (в любом смысле), то становится ясно, что возбуждаемый объект может издавать звуки, конечно же, если он вообще возбуждаем. Но некоторым дамам свойственно возбуждаться только в состоянии истерики. И тогда слышится — вместо пресловутого «Пум» — не всегда отчётливое «Пук». Но оно мне надо?! Ведь я не могу доказать, что посылая, допустим, человека к чёрту, я его не приветствую и не подразумеваю — вместо «иди к чёрту» — «здрасти». Всё это анекдот: сами пишут, сами читают, сами друг друга хвалят… А мне остаётся:

Холода в стране моржовые,
И слова с теплом разносятся.
Что же — каждому разжёвывать?!
Ведь стихи — не диагностика…

Я даже мог бы с чем-нибудь согласиться. Но есть люди, которые, не имея своего мнения, подписываются под чужим. Вот и получается, что не они имеют мнение, а мнение имеет их… И никаких местоимений!»
— Чёрт!
Я наступил на крошечного мышонка, серого, как моя жизнь, которая могла бы называться жизнью, если б не была настолько серой. Он пару раз пискнул и сдох.
От мыслей о мышонке, как я надеялся, только временно почившим, меня отпугнула мелодия мобильника — «Voyage, voyage».
— Это Вы, — услышал я. — Я узнал Вас по этому лёгкому «алло», по голосу, обглаживающему каждую букву. Поздравляю! Ваш рассказ опубликован.

Я поднимался по лестничному маршу с ощущением, что поднимаюсь на эскалаторе. Я шёл и надувал пузыри из слюней. Волосы, когда я прикоснулся к звонку, начал электризовать страх, и мне казалось, что я готов вырвать из себя звук, какой издаёт Шарапова во время розыгрыша мяча, и убежать.
Она открыла дверь нараспашку. Моё удивление застряло в горле скомканным, как лист бумаги, которую пытается съесть шпион (не смотря на то, что сейчас время собирать камни), словом. Она была совершенно голой, то есть и голой, и совершенной.
— Не удивляйся. Кто в такое время цивилизации ходит одетой? Это всё равно, что надеть на ладошку наволочку и сказать: «Будешь подушкой».
— Да, чувства юмора тебе не занимать.
— А ты займи. Под проценты. Я верну, и у тебя будет больше.
Мы пили чай с булочками, которые, как выразилась она, забублились в духовке. О чём-то трещали, запивая наше трещанье липовым чаем, от которого меня коробит, как от наших продавшихся американцам правых и бандитам — левых… Но я успешно делал вид восхищённого (восхищаясь, естественно, её воздушным в моих мыслях телом) ценителя тошнотворного чая.
По телевизору шла реклама сока. Она тут же ухватилась за неё своими остренькими зубками:
— Чтобы стать звездой, надо понравиться режиссёру. Туда-сюда. Чтобы быть в тонусе, нужно, чтобы «Тонус» был в тебе. Из этого следует, что режиссёра зовут Тонус.
Её пошлая шуточка не заставила себя ждать, когда у меня случайно вывалилась из кармана пачечка с менее откровенной, чем она, фоткой.
— Рождённый в позе — может и залететь!
Я ёрзал на ней, как таракан на дне стакана, как жужжащая муха в ладошке, как не оттаявший до конца окунь в раковине, как маленькая бумажка, прыгающая по паласу в гудящий пылесос, но она не грызла семечки и не читала газету. Было стыдно, но не потому, что я делал это в первый раз, а, скорее, оттого, что не в последний.
Одевшись быстрее, чем она успела закурить, при этом один носок одев наизнанку, а футболку задом наперёд, я ходил по комнате, не зная, куда засунуть свои шаловливые ручонки.
Продолжая ходить из угла в угол (наверное, ища в углах повод, чтобы свалить) и оценивая сложившуюся ситуацию, я взял с полки заводную мышку.
— Это мне мама подарила в первом классе за первую пятёрку.
Попытка завести мышь оказалась неудачной: внутри что-то хрустнуло. Сложилось ощущение, что этот хруст завёл её голос.
— Я тебе позвоню.
— Да.
— Что — да?
— Позвонишь.
— Завтра. Вечером.
Я улыбался, стараясь хоть улыбкой доставить ей удовольствие.
— Ты мне очень нравишься! — сказала она и опустила глаза.

Я лежала в ванной и думала о нём. Он какой-то сектант: то ли свидетель Иегова, то ли адвентист, чёрт его знает, какого дня. Две недели назад он пришёл ко мне, подарил Библию и начал рассказывать о Боге, почему-то периодически обращаясь к нему на «Вы», а ко мне с первого слова «здравствуй» было более близкое отношение. У него зелёные глаза, как моя любимая кофточка (я часто одеваю её и столь же часто шучу со своими подругами: хорошо, что у меня любимый цвет не розовый; просто других поводов для шуток я никогда не находила). И шрам: как будто этот красавец прокусил себе губу, чтобы казаться более мужественным.
Есть женщины красивые, есть — умные, талантливые и даже гениальные, а я — типичная. У меня даже чувство юмора, как обоняние: хронический насморк.
В тот день мне так сильно хотелось его поцеловать, когда я почувствовала тёплое дыхание, потянувшись закрыть дверь, но смогла только наступить ему на ногу. Я извинилась. А он ответил:
«Меня угнетает, когда женщина извиняется или просит прощения. Мне кажется, что она просит пощады».
Он говорил о Боге, а я – почему-то взяла с полки Ярославского «Библию для верующих и неверующих» и пыталась ему перечить. И чем больше мне хотелось ему понравиться, тем я настырней и настырней искала опровержение его словам. А он улыбался, видимо, не воспринимая меня всерьёз.
В своей бесконечной душевной глубине я чувствовала, что этот человек не сможет назвать меня серой мышкой.
Он спросил, кто я по гороскопу. Я ответила:
«Крыса»
И мы засмеялись. У него смех, как у моего отца, с особым придыханием, вернее, с предвздыханием: порция смеха, вздох или вдох и ещё одна порция. И с отцом, и с ним мне всегда хочется стучать ложкой и кричать:
«Ещё! Добавки! Ещё смеха!»
Мы проговорили до глубокого вечера, пока не поняли, что в комнате темно. Он пожал мне руку, и я, долго не отпуская его ладонь, пыталась сохранить тепло его кожи. Мне так хотелось, чтобы в эти минуты рукопожатия наши линии жизни пересеклись.
Он пришёл на следующий день, подарил мне кулон с восточной крысой и сказал, что придёт на мой День рождения. Вот уже час, как он должен был прийти.
Я вылезла из ванной, стряхивая пену, как надоевших комаров, обернулась полотенцем и сняла цепочку с кулоном. Держа цепочку за замок, я опустила кулон в скважину умывальника, включила горячую воду и разжала пальцы. Вместе со скрежетом в трубах послышался звонок в дверь, напоминающий утиное кряканье…
— Ты!..

— Мне, пожалуйста, мышиный… тьфу… крысиный, нет, птичий, да, корм для попугайчиков, — а про себя пролепетал:
«Для зелёных, для волнистых».
Мой попугай, когда я забываю его покормить, начинает балакать: «Кыша-дурак», видимо, впадая в уныние оттого, что поселился у меня. Открой я ему форточку, он бы, наверное, улетел гнездиться к воронам, поскольку долететь до родственников ему бы просто не хватило ума и сил, так как, когда я его купил и первый раз выпустил, он отбил себе башню о стены, потолок и мебель.
Он садится ко мне на плечо, вырывает сигарету и бросает на пол. Чуть ли не быстрее сигареты оказываясь внизу, попугай подходит к котёнку Фарику и клюёт его в нос. А Фарик, морщась и прикрывая карие глазёнки, шлёпается на задницу и фыркает. Предназначением всех моих попугаев было лишить меня никотина. До Кыша был Кеша, который тоже этим занимался, пока не сдох из-за моего недельного отсутствия, но, как мне казалось, не от тоски, а от нечего жрать.
Котёнок не ловит мышей, но не только потому, что маленький и у меня — их нет… Его задача — нравиться мне…
Я включил компьютер и двойным щелчком мыши открыл «МЫШ(мягкий знак)»:
«Очередь как очередь и ничего особенного».