Имиджмейкеры одиночества (отрывок из романа).

Он стоял на балконе, откуда открывался вид на ночной город. Ночь была очень душной. Тяжелый воздух разъедал мысли. А перед его мысленным взором проплывали последние месяцы жизни: слепящий успех, будоражащий внутри силу, мусор интриг, окутывающий его подсознание и вызывающий страдание от бессонницы, предостережение тех, кто наверху, бездонная ненависть к прошлому.
…Потрясенный произошедшим, он часто вне себя от разочарования, гулял по ночным улицам. Углублялся в мрачные мысли и не замечал, как рассветало. В светлеющем небе появлялись признаки утра. Он утопал в водопаде злости на себя самого и барахтался там один. Он ничего не хотел знать, кроме ближайшего своего будущего. Но и этого ему не дано. Он неустанно думал о том, что необходимо выкарабкаться, пробраться опять наверх и завладеть тем, что ему по праву ранее принадлежало. Эта спасительная дымка дум окутывала его до утра. Он пробуждался вместе с городом, но по – другому… Ночью на улице он был собой, а днем все, что он делал, было притворством. И это имело определенные последствия.
Преодолевая искусственное время и такое же пространство надеялся, что Они (имиджмейкеры) его учат спасению. Их авторитетные решения и мнения плотно вошли в его жизнь. Он все время находился как – будто между состоянием сна и бодрствования. С ужасом думал, что оступится, и Они ему откажут в своей великой помощи. Неведомыми путями восстанавливалось утраченное… Тщательно взвешивая каждый предопределенный ему шаг, он терялся в догадках, зачем это нужно делать именно так, и что это даст. Его прежняя жизнь казалась ему исповедью, а настоящая выступала в роли искупления. Рождались несвойственные ему эмоции. Вещи, обстановка, окружение приобретали другой смысл. С глубокой грустью он подстраивался под новый созданный для него мир.
Шли часы, дни, недели, а он все не понимал, как такие мелочи могут вернуть махину – удачу. Казалось, что используются какие – то исключительные методы, но нет, ничего сверхъестественного ему не предлагалось. Иногда накатывало вдохновение от перемен, но чаще закрадывалось сомнение: как с этим жить постоянно. Не всегда новое, вновь открытое что – то для себя позволяет зарядиться энергией. И это может стать проблемой, истощающей силы. Разрушение старых устоев может статься психической трагедией. Вызывающей безнадежную тоску о приятных ранее вещах.
«Строители» его новой жизни не пытались объяснять, что Они желают создать. Они изолированно действовали, держа его в карантине неведения. Сначала все Их действия он подвергал всеобъемлемущему анализу, а потом – устал, не видел «очевидного» позитива. Может Они укрепляют мне дух, веру в себя, а я невежда этого не замечаю? Ответ на вопрос не находился, как и не находилось подтверждение возникшей спонтанно теории. Иногда тиски обстоятельств, специально созданные для его личности, удручали. При чем настолько, что он Их про себя называл надзирателями.
Он лег на кушетку и закрыл глаза: образы настоящего, прошлого и будущего боролись. Сменялись картинки. Он жил сразу в нескольких реальностях, таинственных, полных потенциальных опасностей. Неужели скоро все решится, неужели близится финал этой долгой, кропотливой и непонятной ему работы над собой? Неожиданные повороты событий поджидали повсюду… Вдруг нужно куда – то ехать, внезапно кому – то врать, льстить, опаздывать, забывать… Все это заставляло его бояться Их. Они были страшнее болезни.
Ошибок с его стороны быть не должно. В противном случае, ему обещали то, из – за чего он с Ними и связался. Они всегда знали, где он и что в этот момент делает. Контроль был жестким. Порой невыносимым. Он не мог уже отказаться… Так как гораздо страшнее все те проблемы, с которыми он столкнулся вначале. В Их арсенале методов проверки правильности его действий было очень много. Очень похоже на многочисленные уловки сатаны, проверяющего качество человеческих грехов. Он боялся оставлять свою душу на произвол Их «демонов», но ничего не оставалось. Договор подписан…
Он бродил по комнате и рассматривал другие предметы, другую одежду, другое… Шкаф полон одежды, она выглядит чужой, хотя принадлежит ему. Продукты, техника, мебель… — несвойственный ему в прошлом стиль. И даже в собственной речи он явственно слышал иные интонации, другой тембр. Ложь во всем. Она всесильна. Они всесильны. Его знобит, фальшивые чувства иссушают его. Он как пещерный человек, далекий от цивилизации, чувствует приближение «зверя» за много километров. Но не может с ним справиться, потому что нельзя. Прежний облик, нынешний вид – столкновение противоположных ассоциаций. Удел – подчинение. Он дал обет молчания и обещал выполнить поручения. Благодаря этому, он уцелел, еле уцелел. От него требуют много, он молод и здоров, готов выполнять любые приказы. Смирение, покорность не покидали его ни на минуту. Порой он даже ощущал запах собственной покорности, которая как пот сочилась изо всех его пор. Старался не замечать… Равнодушие…
Если бы стать невидимым, мечтал он. Не бледнеть, видя Их, не слышать собственных, чужих слов, не отворачиваться с презрением от зеркала, не страдать от нелепого убранства вокруг. Но даже за пределами его мечтаний таилось желание возврата в обычное русло жизни. Смесь горечи, тоски, безысходности, странных вспышек радости отчаяния превращается в тупую, душевную боль, муку. Его вера вступала в конфликт с жизненными убеждениями, с моральными принципами, с целями. Он терпел и продолжал принимать все новые и новые продиктованные ему условия. Совсем недавно он грезил тем, что сожжет за собой мосты и начнет новую жизнь, полную возможностей, но не теперь. Он не уверен даже в том, что наступит завтра, что он узнает самого себя, что его простят близкие, и он сам простит себя за это смелое, корыстное и амбициозное решение. Новый имидж… А нужен ли он?