БУДИЛЬНИК И ВСЁ, ЧТО БУДИТ, ИЛИ БУДЬ, ЧТО БУДЕТ

ОГЛАВЛЕНИЕ

Даже не знаю, что, в конечном итоге, меня разбудило. Будильник? Но меня мог разбудить и телефонный звонок, и дерзкий утренний солнечный свет. А может, меня разбудил дождь, вечно грохочущий по пахнущему этим же дождём стеклу? Но всё могло бы измениться, если б мне приснился страшный сон.
Итак, предположим, что меня что-то разбудило. Но тогда в моём никогда до конца не высыпающемся сознании задаётся вопрос тем же не выспавшемся сознанием:
— Что может разбудить человека, пересчитавшего всех баранов, пасущихся на мозговом плоскогорье, включая овечку Долли и Джорджа Буша-младшого, и задремавшего лишь для того, чтобы, открывая стеклянные глаза, лёгким помаргиванием, где-то напоминающим слово «марать», поставить галочку в графе «проснулся»?

Будильник, как шаман, возбуждающий бубен, медленно дребезжал, вытягивая из уха маленьких рыбок сознания, испуганно шарахающихся в водоёме сна: то подсекая, то снова ослабляя невидимую леску. Когда проснулся, я понял, что должен идти на работу, но, видимо, это жужжащее «должен» так сильно хотело примерить шляпку из подстреленного «не», что не было сил устоять. Всегда считая, что слова, которые были произнесены или записаны, умерли собственной смертью, я был уверен, что «не» и «нет» — были убиты.
Прохладный душ никогда не помогал мне от похмелья, тем более от такого, что-нибудь неприятное сказать о котором мешает само похмелье, но он способствовал добраться до киоска, в котором категорически плохо относятся к продаже тёплого пива.
Не вписываясь в настроение улицы, вечно ведущей меня на работу, я повернул в другую сторону, как в замедленном повторе, споткнувшись несколько раз о брошенную на асфальт бутылку пива, и решил занять себя более перспективным, с точки зрения развлечения, делом. Почему бы не пойти на старое доброе кино. Фильм был не такой старый и не такой добрый, но это было кино.
Каждый раз после просмотра «Малхоланд драйв», я пытаюсь проанализировать сюжет, но он, зараза, навязывает своё, каждый раз достаточно непрозрачное мнение и отличающееся от прежнего, как минимум на две трети. Сегодня мне показалось, что героиню преследуют, очеловеченные Дэвидом Линчем, Слава и Тщеславие. Только сюжет опять спутал, кто из трёх персонажей — та самая героиня.
Как язык от металла, когда на улице 10 отрицательных градусов, меня от мыслей оторвал препаршивый манерный голосок. Я выходил из кинотеатра и мог стерпеть его, наступающего мне на пятки и снимающего с меня туфли, но это: «Нет реализма»… Два слова, как два пальца, легко могут вывести меня из себя; правда, в случае с пальцами, не совсем меня… По-моему, реалистичной может быть только статистика и то не всегда.
Когда я посмотрел на него, я понял, что моя тошнота оправдана. У этого чурки были грязнейшие волосы, как и у его шлюхи, к которой он обращался. Чурка он и в Африке чурка. Я сломал ему нос. И к чёрту политкорректность. И к чёрту разжигание национальной розни. И к чёрту национализм и ксенофобию. Я просто не люблю немытые волосы. А его сука поцарапала мне подбородок.
Проторчав в кабаке до глубокого, как глотка, вечера, я купил пару флаконов светлой «Балтики», чтобы хоть ею осветить дорогу домой, и решил идти спать.
Уже дома, почему-то открывая пиво зубами, я уронил бутылку и вспомнил о НЕЙ. Однажды она поставила кружку с чаем на край стола, а я случайно зацепил, и кружка разбилась вдребезги. Она долго злилась на то, что я разбил её любимую кружку, говорила, что надо смотреть, куда прёшься. И была права. А после всё повторилось с точностью до наоборот. И она кричала: «Надо ставить на место». И была права…

Меня разбудил телефон. Иногда предметы в жизни человека играют более важную роль, нежели люди. Люди приходят и уходят, а эти звенящие, трещащие, пахнущие и горящие всегда с тобой. Но мне всё труднее и труднее находить с ними общий, не всегда русский и не всегда мягкий, язык. Вот и сейчас я и подпевающая мне «Nirvana»… Казалось, что выглядит это именно так. Я не попадал ни в ритм, ни в слова, ни в голос, ни в язык. Вернее, я опережал Кобэйна на пару невнятных слов. Ах, этот чёртов белый медведь, наступивший мне в детстве на ухо… просто заглушили телефонье хрюканье шикарной песней «Smells Like Teen Spirit», правда, бесконечно испорченной мною.
В отличие от телефона, помешавшего мне спать в выходной день, я старался не мешать ему звенеть. Но в какой-то момент, после десяти минут звона, понял, что ни телефон, ни звонивший не отвяжутся. Это была Верушка-врунишка. Её так прозвали ещё в школе. У неё были огромные проблемы с честностью. Не то, что бы её ложь кого-то беспокоила; просто все уже давно знали, что вечно улыбающейся Вере — нет веры. Да и не врала она, а детально выдумывала.
— Я так и знала, что ты подушку мнёшь. Ты ещё не у меня?..
И тут я вспомнил, что у неё День рождения. Вообще-то, у неё День варенья, как выражалась она, 29-го февраля, но записали, что она родилась 1-го марта. Три раза в четыре года можно было оправдываться именно этим, что я и сделал. Мы решили, что я уже выхожу и — что книга всё-таки не лучший подарок, и я начал собираться.
Трудно вспомнить, сколько было выпито у неё дома, но когда стемнело, мы решили продолжить банкет в соседствующей с её домом забегаловке. У Веры была масса друзей, причём все — особи мужского пола, при этом на каждый новый праздник собирались новые друзья, а старых, как я не старался, определить не мог. Наверное, потому, что их не было. Но интересно не то, что она никого к себе не подпускала (даже меня, единственного многолетнего знакомого) ближе, чем на расстояние вытянутой руки, по крайней мере, при мне, но то, что все они были непьющими. Как говориться, сколько волка не корми, он всё равно пить не будет. Конечно же, если волк не мультипликационный персонаж. Не сомневаюсь, что не из этого состоит женский идеал. Так что, для того, чтобы убедить её родителей, что водки не было, нам с Верушкой пришлось выпить всё самим.
Естественно, лифт не работал, но не потому, что Вера жила на седьмом этаже. Так что нам пришлось долго и упорно спускаться, спорить по очереди друг с другом (как же трезвенники любят спорить с пьяными, зная, что это им не доставляет особого удовольствия), останавливаться на площадке каждого этажа, делая определённые выводы относительно нашего медленного продвижения к земле, сочувствуя голодающим Африки, выбирая нового президента (почему-то не своей страны), и наконец-то — мелкими перебежками, иногда перепрыжками, добраться до, так желанного, свежего неподъездного воздуха.
Было бы глупо предполагать, что нас, создавших столько шума, в конце пути не будет ждать милиция. По быстрому запихнувшись (не без помощи конечных органов вечно внепрограммных внутренних органов; что и предопределило их связь с Веркиной тошнотой) в мусорской «бобик», мы тронулись.
Не знаю, почему я, подписывая протокол, написал: «Не пил, о чём торжественно заявляю». На это немедленно отреагировал старший лейтенантик, посмотрев на спинку моего стула, на которой висели боксёрские перчатки. Мы договорились о двухстах, случайно выпитых граммах. Уже потом я узнал, что всех моих сошуметелей отпустили почти сразу.
Ненавижу процедуру раздевания перед тем, как впихнуть тебя в камеру. Отбирают шнурки и ремень, будто бы я напился для того, чтобы повеситься. Хорошо, что прыщавый сержант, обречённый вечно носить бледные жиденькие усики и такие же ресницы, не стал отбирать у меня сигареты. Я посмотрел на него и решил: «Все вы оборотни»!
Уже в камере я подумал о НЕЙ. Камера была пуста. Она так страшно не любила одиночество, что в детстве, как она рассказывала, когда её родители оставили дома одну, принялась звонить по телефону, случайно выбирая номера из телефонного справочника. И только под утро смогла заснуть, обняв, как куклу, гудящую трубку.

Меня разбудил дождь, барабанящий по маленькому окошку, расположенному чуть ли не под потолком. И тут я понял, что такое свобода. Свобода — это когда к тебе кто-то стучится, а ты можешь пойти и открыть ему дверь. И в тоже время я осознал, что несвобода — это когда в твою открытую дверь вваливается, кто попало.
Почувствовав свободу передвижения, я читал, едва приоткрывая ссохшиеся губы, свои бездарные словечки:

Своим местопребыванием в этой Вселенной
Считаю лишь форму своего тела,
Исключаю любые пространства, поскольку иные стены
Вызывают во мне клаустрофобию…

Только под вечер я подошёл к своему дому. Но, услышав шум в подъезде соседнего дома, я решил прогуляться. Местные подростки там играли на гитаре. Они предложили мне «молочище», и я не отказался. Мы сидели и грузили друг друга. Один, слегка картавый человечек, наверное, всю свою жизнь, как будто в кармане — спички, которые можно вынуть и зажечь, таскавший вопрос, сдвинул брови и спросил:
— Есть ли жизнь на Марсе?
Честно говоря, обычно слова заходят ко мне, не стучась, но тут я около пары минут не мог найти, что ответить. Правда, никто отсутствие этих двух минут и не заметил. И, в конце концов, я, возможно, не в тему пробормотал:
— На нашем Марксе есть голуби и их какашки… Только вот можно ли это считать жизнью…
Когда мне надоело, безболезненно для амортизации, грузиться, я на автопилоте (поскольку был слишком уставший), посигналив рукой нашему будущему, двинулся по направлению к дому. На улице я взглянул на небо. Несколько звёзд пытались мне подмигнуть, но тут же, совершенно не думаю, что из-за кокетства, скрывались за морщинистыми облаками.
Братва забубнила «Звезду по имени Солнце» несюжетного «Кино». И чем дальше я от них удалялся, тем всё отчётливей и отчётливей слышал их. Когда-то на Пасху мы с друзьями, будучи первокурсниками, поехали (почему-то в форме) на могилу к Цою. Подходя к могиле, мы увидели женщину и освещённого солнцем человека, удивительно похожего лицом и причёской на Цоя. Даже не знаю, кто это был. У ограды стоял огромный плакат-фотография, а на ограде висели женские часики с кожаным чёрным браслетом. Я тогда понял, что время выше смерти. Эти люди предложили нам помянуть Виктора. Мы выпили по стаканчику налитого нам самогона и закусили одним синим яйцом, видимо, окрашенным через разбитую скорлупу. С тех пор, когда я слышу песни «Кино», я вспоминаю эту картину.
Я долго не мог заснуть, ворочался, скидывал одеяло и курил одну за одной. И вспомнил о НЕЙ. Когда-то она пообещала, что бросит курить, а я застал её с сигаретой. Мы лежали, отвернувшись друг от друга и молчали. Я знал, о чём она думает. Она была уверена, что я думал так:

Вот и выучил самую длинную азбуку тишины,
На которой попеременно (спи на миг
Меньше вздоха чужого) перестукиваются сны,
Повернувшись друг к другу тёплыми спинами…

А когда утром, не отрывая лица от подушки, я поднял веки, мне было бесконечно приятно отражаться в её красивых бронзовых глазах… Она всегда так мило улыбалась, слегка прикусывая нижнюю губу и морща носик, с которого, как казалось, сыпались веснушки, которые можно было легко пересчитать…

«Картинка сменялась картинкой, будто бы мелькающие этажи перед глазами падающего с крыши работника ЖЭКа. То пытаясь убежать, то защищаясь, неизвестно откуда взявшейся дубинкой, от сине-зелёного лысого существа, я появлялся в различных местах. Потом я оказался в своей квартире, лежащим на кровати, а этот безобразный получеловек, наклонившись надо мной, своими огромными лапищами пытался меня задушить. Я знал, что где-то слева на стене находится выключатель. Видимо, посчитав, что свет избавит меня от этого ужаса, я принялся не слушающимися пальцами искать тот самый выключатель…»
Когда я открыл глаза, мне стала страшно. Я судорожно стучал себя по запястью левой руки, где в любое другое время суток находятся часы, осознавая, что не могу чётко разделить сон и действительность.
— Сейчас бы послушать Глюка! — пошутил я со своим отражением, глядя в замерзающее от моего частого дыхания зеркало.
Выкурив две сигареты сразу, прикуривая одну от другой, я знал, что спать по определённой причине уже не лягу. А поскольку на часах было четверть третьего, я решил полазить по Интернету.
Я нашёл фотографии Рене Зельвегер. Это единственная актриса, смотря фильмы которой, где она огорчается — хочется огорчиться, где она улыбается — хочется улыбаться. И я вспомнил о НЕЙ. Когда она улыбалась, я невольно открывал рот улыбкой, как открывают шампанское, когда она плакала, я ловил себя на мысли, что вот-вот заплакал бы, если б вовремя не поймал себя на той же самой мысли. Если вечность и бесконечность не помещаются в сознании, это ещё не значит, что моё сознание и мысли о ней способны поместиться в этих понятиях.
Уже засыпая на стуле, я подумал:
«Сегодня меня с постели поднял кошмар, а её теперь ничто не разбудит. Но так хотелось бы, чтоб меня разбудила она. Разбудила и сказала:
— Увидимся вечером.
А я бы ответил:
— Увидимся вечером, услышимся ночью, но только пусть утром нас вместе разбудит солнечный свет…»

ГЛАВА 1

Когда, пытаясь уснуть, вы досчитали до ста, вспомните, что этим не ограничивается арифметика.

ГЛАВА 2

Вставайте только тогда, когда поняли, что действительно проснулись.

ГЛАВА 3

Пусть вас никогда не будит совесть.

ГЛАВА 4

Не пугайтесь, если вас что-то разбудило; было бы гораздо страшнее, если б вы не проснулись.