ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ
Так уж случилось, что член литературного объединения « РЫЖИЙ ДЕЛЬФИН », что в в Хайфе , которым я руковожу ( руководил — М. Л.), Михаил Левин, подарил мне сразу две , только что изданные книги – свой поэтический сборник « КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ » и книгу воспоминаний Сарры Левиной-Кульневой «СОРЭЛЭ»… И обе книги посвящены одному человеку – Нохуму Левину. Отцу и мужу. Отцу — Миша Левин . Своему расстрелянному мужу – Сарра Левина-Кульнева.
Это документальный рассказ об одной семье Левиных в судьбе которой, как в нельстящем зеркале , отразилась и судьба огромной страны под названием СССР.
Наум (Нохум) Яковлевич Левин – член еврейского антифашисткого комитета был расстрелян , а его семья очутилась в лагере – об этом вы прочитаете в отрывке из книги «СОРЭЛЭ», которая печатается на этом сайте..
Левина-Кульнева Сарра Михайловна окончила в 1941 г. студию при Государственном еврейском театре С. М. Михоэлса. Во время войны была с маленьким ребенком в эвакуации в Башкирии, а затем в Ташкенте. С лета 1943 г., вернувшись в Москву, стала вести студию занятия по художествен¬ному слову. ..
В ноябре 1950 г. арестована как «социально опасный элемент», получила восемь лет ссылки и была по этапу направлена в Красноярский край, в село Тасеево. В 1955 г. реабилитирована. С помощью К.И.Чуковского начала ставить детские спектакли: «Чипполино», «Доктор Айболит», организовывать концерты…
А сын её – Миша Левин , стихи которого тоже публикуются здесь же, родился в Москве, детство прошло на Арбате . Здесь же оно и оборвалось: в 50-ом году, в ноябре за ним и его младшей сестренкой приехал черный ЗИМ, — « черная маруся» — , воспетая Анной Ахматовой и отвезли ребятишек в детскую тюрьму для детей врагов народа.
Это был знаменитый Даниловский монастырь. В то время отец Миши и муж Сарры Наум Левин, бывший главный редактор еврейского антифашистского комитета, возглавляемого С. Михоэлсом , был уже расстрелян, а мать находилась в сибирской ссылке.
Там и родились первые прозаические и поэтические произведения Михаила. Свои первые произведения он послал в Ленинград и оттуда получил доброжелательный отзыв от неизвестного тогда никому С. Довлатова…
Помимо всего прочего, это ещё и неизвестный автограф замечательного писателя Сергея Довлатова, о котором читатель впервые узнает, прочитав на персональном сайте Якова Ерманка , где он публиковался впервые. Вот он:
«М Левин долго жил на Севере. Мне трудно установить, использовал ли автор национальный фольклор, или создал оригинальное произведение в его традициях. Указаний такого рода в сопроводительной записке нет. Но интуиция, чутье подсказывает — в сказке достоверный и оба¬ятельный колорит северного народного творчества.
Пересказывать её не хочется. Изложение неизбежно скомпрометирует поэтический текст.
Есть какая-то неуклюжая трогательная чистота в этом нроизведении. И еще, я отнюдь на знаток фольклора, но мне кажется , что к блуждающим интернациональным сюжетам, замысел Левина не относится. Произведение выглядит оригинальным.
Хотел бы обратить внимание редколлегии на этого автора. Конечно, с ним, с его текстами придётся работать. .Неудачным кажется общее заглавие «Сказки Аэлиты».Литературное «Аэлита» пораждает ненужные реминсценции. Сказке «Если очень захотеть» предпослано нечто вроде пролога . Написан он живо и все-таки кажется лишним..Короче, необходима известная доработка.
После этого, я думаю, сочинения Левина, я думаю, могут заинтересовать читателя
И подпись: « С.Довлатов». И – дата: 1972. Октябрь.
Потом – вновь Москва и поиски своего лица: Михаил Левин, как поэт и прозаик , печатается во многих газетах и журналах, выходят его книги, а как художник, — в Сибири он научился рисовать, — участвует в художественных выставках в Норильске, Москве, Риге и в Израиле, куда Левины репатриировались в 1993 году.
САРРА ЛЕВИНА-КУЛЬНЕВА
Глава из книги «СОРЭЛЭ»
Второго ноября 50-го года я была у своей подруги на дне рождения ее дочки. И я, сидя за столом, бросила такую фразу: «Я соберу всех пострадавших женщин, жен наших арестованных мужей, и мы все выйдем на Красную площадь и спросим: за что взяты наши мужья? »
Через три дня за мной пришли. Когда позвонили ночью, я успела разорвать все письма, все адреса и выбросить в форточку обрывки. «Почему не открываете?» ~ «А я думала, соседка откроет», — прикинулась я наив¬ной. Мирка сидит в своей кроватке, глазищи огром¬ные, прижимает к себе куклу. Миша стоит — в глазах недоумение: сначала папу, потом маму… Я заявила, что никуда не пойду, пока не будут определены дети. Один из пришедших, полковник, сказал: » Ну, у вас же есть брат, пусть возьмет их к себе». — «Мой брат вер¬нулся с фронта с открытой формой туберкулеза и живет в крохотной комнате с женой, которая работает в туберкулезной больнице и тоже больна!» — «У мужа вашего есть брат». Все они знали!
Сестры Нохима к тому времени уже не было в живых — той самой, которая нас тогда не дождалась и уехала к тетке в Останкино. Она погибла в 41-м году, в родильном доме, с двухнедельным ребенком.
Я говорю: «Да, у мужа есть брат, но он так вас боится, что никогда не возьмет к себе моих детей». (Как в воду смотрела. Когда Миша и Мирочка пришли к нему на следующий день, он их даже не впустил в квартиру)
Я сказала этому полковнику; «Я понимаю, вы партийные люди, вы — при исполнении своих обязан¬ностей, у вас много таких, как я, но вы же еще и просто люди! Не дайте погибнуть моим детям!» — «Ладно, -сказал он.- Детей устроим, не волнуйтесь».
Когда меня уводили , я сказала Мише: «Береги сестренку и помни: ни папа, ни мама ни в чем не виноваты». — «Ну-ну-ну» — полковник насмешливо. — «Да, ни в чем. И пусть это будет для вас как молитва». Мне потом сказала соседка, которая была при аресте в числе понятых, что я хорошо держалась.
Меня привезли на Лубянку. Если идти по улице Кирова вдоль здания, то это будет крайняя дверь, такая очень аккуратная , с чистенькими белыми занавесочками изнутри. Вот туда меня ввели. Сфотографировали анфас, профиль. Взяли отпечатки пальцев. Потом в какой-то комнате я сидела голая, а женщина в военной форме пересматривала перещупывала мои вещи и швыряла мне обратно — трусики, лифчик, рубашку.
Вдруг вошел полковник, тот, который меня брал, что-то спросил у женщины, она ему ответила. Он прошел за моей спиной к двери и тихо сказал: «С детьми все в порядке». Неправду сказал. Были праздники, все закрыто, и за детьми пришли только девятого. Хотя, может быть, он уже распорядился насчет детей. Не знаю. Уж за то ему спасибо, успокоил. Пожалел мать. Их отправили в детский дом под Москвой. К ним туда Элына несколько раз ездила. Вообще Элыиа вела себя героически. Очень много сделала для Моисея. Она, например, узнавала, куда его везут, и виделась с ним на этапах — не знаю, как ей это удавалось. К счастью, ее не арестовали.
А потом детей разделили. Мирушку оставили, потому что она там заболела корью, а Мигну отправили в режимный детский дом, под охраной.
Женщина отобрала у меня пояс, резинки для чулок, шпильки и сунула мне мой узел вещами. Я, когда меня забирали, совершенно не соображала, какие вещи брать, и откуда я знала, что надо брать в тюрьму? Цветастый платок с бахромой зачем-то взяла, чулки шелковые, тапочки. Еще этот полковник сунул мне в узел юбку, байковый красивый халат… Ну и все, что на мне — пальто, платье, — вот и все мои вещи. Меня отвели в одиночку. У страха глаза велики. Каждое пятно казалось мне пятном крови. Я всю ночь не спала. Что со мной сделают?!
Утром меня повели к следователю. А у меня чул¬ки спущены, волосы растрепаны — висят по всей спине ~ У меня были длинные, густые волосы, а шпильки ведь отобрали. Следователь рявкнул: «Почему в таком виде? Подобрать чулки! Подобрать волосы. Я говорю: «А как?» — «Вы у меня спрашиваете — как? Вы — женщина! Приведите себя в порядок!» — и — конвоиру: «Увести!»
Увели меня обратно в камеру. Ну как я могла привести себя в порядок? Оторвала подкладку пальто на завязки, перетянула волосы. Чулки привязала к рубашке, от этого стала негнущейся походка. Опять привели к следователю. Совершенно не помню его лица и ничего не помню, кроме яркого света, который бил мне в глаза.
Меня вернули обратно в камеру. Сколько я там просидела: день, два, три — не помню. Состояние тумана.
Я была почему-то уверена, что рядом, в соседних камерах, сидят все — и Фира Маркиш;, и Элына, и Бергельсониха, и Бетя Квитко. У меня и мыслей не было, что меня одну взяли. Потом узнала: их тоже арестовали и отправили в ссылку — кого в Абакан, кого куда, но их отправляли из дома. Им дали сутки на сборы, поэтому у них хоть была возможность взять с собой необходимые вещи.
…Через какое-то время меня вывели во двор Лубянки. Стояла машина, крытый фургончик. Сбоку написано: «Сосиски». Внутри — четыре, а может, больше крохотных камер. Настолько крохотных, что, когда меня посадили в одну из них, и заперли дверь, колени мои уперлись в стенку. В другие камеры тоже, судя по звукам, сажали людей, мы не видели друг друга. Машина тронулась. Я слышала сигналы автомобилей, смех прохожих, шум города, жизнь! А прохожие видят нашу машину и не догадываются, что там нафаршировано людьми. Так нас привезли в Лефортовскую тюрьму.
Два офицера долго вели меня по коридорам, по¬том приказали остановиться, руки за спину, повернуть¬ся лицом к стене. Стоял часовой навытяжку. Я скосила глаза и увидела номер на двери камеры — 49. Один из офицеров открыл камеру, молча сделал мне знак головой — войти. Я вошла. Дверь заперли.
В камере — две койки, столик. Все железное, все привинчено к каменному полу. К двери приделана кормушка, она откидывается как столик. Над ней глазок. Окно на высоте моей вытянутой руки, подоконник ко¬сым срезом уходит вверх, в глубину. И пыль на срезе. И я на этой пыли написала дату.
В углу механическая параша и умывальник. Выдержу ли я? Ведь я изнежена, избалована Нохимом. Что меня ждет? А вдруг пытки? Избиения? Вдруг не выдержу? Значит, надо искать возможность кончить одним разом. Как? А вот как — разбить голову об угол железной раковины. Если решиться и удариться изо всех сил… Но не сейчас. Может быть, моя голова еще понадобится Нохиму. Может, я смогу сказать что-нибудь дельное в его защиту.
…Шли дни — меня никуда не вызывали. Странно, но я начала даже привыкать к тому, что сижу в каме¬ре. Стала ежедневно заниматься гимнастикой возле раковины. И для того, чтобы оставаться в форме, и чтобы приучить часовых видеть меня в этом месте. Обливалась холодной водой по пояс. Отмечала дни точками на пыли подоконника. Пыталась лепить из хлеба, чтобы чем-то заполнить время.
Раз в десять дней я получала книжку из тюремной библиотеки. Прочитала Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», сборник рассказов Королен¬ко. Один рассказ назывался «78 дней в одиночке!» — с восклицательным знаком. А я досиживала тогда уже девяносто второй день. Без всякого восклицательного знака.
Раз в месяц брат передавал мне в тюрьму двести рублей. Мне давали список продуктов, которые имелись в тюремном ларьке, и я могла заказать колбасу, хлеб, сыр, так что к тюремной вонючей пище почти не притрагивалась, спускала ее в парашу. Весила я тогда сорок семь килограммов, но все же еще к тому времени не изголодалась по-настоящему, могла себе это позволить.
Иногда находило отчаяние. Металась по камере, выла без слез. Однажды вот так мечусь по камере, вдруг кормушка с грохотом откидывается. Грубый голос: «Иди сюда!» Я испугалась. Подхожу. — «Руки протя¬ни!» Протягиваю. Пальцы дрожат.- «Не так! Вверх ладонями!» Всовывается миска, и мне в ладони высыпается немножко сахарного песку, остатки…
Когда знаешь, что кругом враги, то как-то еще держишься. Но когда тебя жалеют — слабеешь. И я тогда в первый раз заплакала. Смотрю на этот сахар … горло сжимается. Только и могу сказать: «Нельзя! Нельзя жалеть!»
Прошло несколько дней. Опять кормушка откидывается, опять тот же голос: «Иголку-нитку надо?» Я, робко: «А можно?» — «Я спрашиваю: надо?» — «Очень…» Он мне дает иголку, нитки, я что-то себе заштопала, починила. Через какое-то время кормушка открылась, я отдала иголку.
И вот я стала ждать его дежурства. Тюрьма военно-режимная, в шесть утра по коридору: «Па-адъем! Па-адъем!» — у каждой камеры. А мимо моей, если он де¬журит, проходит молча, и я могу полежать подольше. Днем ложиться на кровать не разрешается, а я в эти дни могу полежать на койке и вечером лечь пораньше.
Он дал мне дельный совет — копить сухари на дорогу. Я ломала хлеб и сушила на батарее, а потом складывала в мешочек, который сшила из юбки. Эти сухари меня потом очень выручили.
Ночь под Новый год. Я облокотилась на подушку. Что с Нохимом? Что с детьми? Открывается кормушка. Голос: «Чего не спишь?» — «О детях думаю».- «Ну, с Новым годом тебя», — и закрыл кормушку.
Нет, нельзя выдержать, когда тебя жалеют. Я так рыдала, я запихнула в рот угол подушки, чтобы не кричать, каталась по постели, выла…
Наконец, меня стали вызывать на допросы. И первым вопросом следователя был: «Ну, так с кем имен¬но вы собирались пойти на Красную площадь выяснять, за что арестованы ваши мужья?» То есть, слово в слово, была повторена фраза, которую я, за несколько дней до ареста, произнесла в гостях у моей подруги. Там было двенадцать гостей. Кто-то, значит… Не до¬пускаю и мысли, что это могла сделать моя подруга или кто-то из ее родственников. Это интеллигентнейшая семья с глубокими традициями. Предательства там не могло быть. Кто-то из гостей. А кто — не знаю.
Вызывали меня на допросы по ночам. Если следователь был занят, то заталкивали в одну из кабинок вроде телефонной будки, которые стояли возле кабинетов. Следователей у меня было два. Один средних лет, другой молодой, лет двадцати пяти.
Мне раньше не приходилось встречаться с подобными людьми. У меня сложилось впечатление, что это не люди, а бесчувственные, чудовищно равнодушные машины, и ты — полностью в их власти. У обоих на лицах — скепсис и презрение, омерзительная улыбка при виде твоих слез. Мне казалось, что основная их задача — не выяснить истину, а унизить, показать, что ты мразь, плевок, а не человек.
К третьему следователю, генералу, меня вызывали один раз, перед приговором, и это была единственная за все время корректная беседа. Видимо, я не представляла для него никакого интереса , все было уже решено. Эти же двое все время пытались поймать меня на слове, и я ловчила, играла, чтобы не сказать лишнего.
Задавались вопросы о работе Нохима , окружении, разговорах. О Михоэлсе — в каких я с ним была отношениях. Что я знаю о Джойнте? А я ничего не знаю, впервые слышу это слово , и они, кажется , поняли, что я не притворяюсь.
Следователь задаст вопрос — я делаю вид, что не поняла или не расслышала. Прикидываюсь дурочкой. Он вторично задаст вопрос, меняет редакцию, тогда мне легче ответить. Конечно, я понимала, что они очень осведомлены. Например , он говорит: «Назовите друзей!»
Не назвать Беленького я не могу, они были неразлучны. Но я уже знаю, что Моисей получил десятку, и спокойно его называю. «Где сейчас Беленький?» — «Вы лучше знаете». — «Отвечайте на вопрос!» — «Он получил десять лет». — «Откуда вам известно, что он полу¬чил десять лет?» — «Из его письма». — «Из какого письма?» У меня все обрывается. Эльша получила письмо — с оказией, не по почте. И там Моисей написал, что его осудили на десять лет. Эльша тогда прибежала ко мне с этим письмом. Я ей говорю: «Элына, письмо надо уничтожить, могут сделать повторный обыск». — «Что ты! Что ты! Письмо Моисея — ни за что! »
«Так из какого письма?» Судорожно соображаю: я и Эльша, Эльша и я. Третьего при разговоре не было, значит, они могут и не знать об этом письме. Моисей в режимном лагере, имеет право на одно или два письма в год. — «Ну, он прислал жене по почте письмо.»
Вот так я крутилась на каждом допросе. Возвра¬щалась в камеру и каждый раз мысленно разговаривала с Нохимом: «Нохим, ну как? Кажется, я никого не подвела.
У меня все время было ощущение, как будто я нахожусь под водой и мне нужно вынырнуть, глотнуть свежего воздуха.
Показывают мне мое письмо, которое я незадолго до ареста отправила другу Нохима. Я ему писала: «У меня сегодня хороший день, я сдала работу, получила деньги и купила пальто Мишеньке, варежки и шарфик Мирочке. А вообще — трудно. Не знаю, выстою я в этой борьбе». — «О какой борьбе вы писали?»
…Фира Маркиш рассказывала, как Маркиш вел себя на следствии. Ей рассказывал об этом Эппельбаум, знаменитый певец, бас, «еврейский Шаляпин» его называли. Тоже был арестован, и вот, устроили очную ставку Маркиша с Эппельбаумом.
Маркиш вошел — темпераментный, сильный, и держался раскованно, не угнетенно, не подавленно: «Здравствуй, Эппельбаум!» Следователь ему говорит: «Спокойнее, Маркиш, спокойнее, вы не на спектакле!» А тот ему в ответ: «На спектакле! На спектакле!. И все мы действующие лица, и вы тоже». Такой нам был передан посмертный привет Маркиша. А Эппельбаум в пятьдесят шестом вернулся, а в пятьдесят восьмом умер от рака.
В чем обвиняли Нохима: в том, что он хотел поднять вооруженное восстание на заводе Лихачева. Вооруженное восстание! Он на этом заводе не был ни разу. Это статья 2-я — попытка вооруженного восстания, и статья 58-1А — измена родине. И там еще 8-я, 10-я антисоветская агитация.
Я пыталась как могла его защитить. Рассказывала, что он родился в местечке, воспитывался в детдоме, что отец его был сторожем, что это была беднейшая семья, голь, и все чего достиг Нохим, он достиг благодаря советской власти. Что он преданнейший советской власти человек. Говорила, что он добровольцем ушел в ополчение. Что он воевал, у него шесть боевых на¬град, орден Красной Звезды.
«Подумаешь!» — следователь мне говорит. — «За побрякушки хотел спрятаться». Месяца полтора меня так таскали на допросы. Наконец, один из следователей, молодой — заявляет: «Ну что ж, пора знакомиться с делом». И передает мне толстенную, папку.
Первое чувство, когда я увидела это «дело», было чувство любопытства: о чем можно так много написать? Открываю — ничего не понимаю, идет опись кон¬фиската — детские лифчики, резинки, трусы, чулки… Я листаю, листаю… Перечень облигаций, опять какие-то вещи… Чтобы поскорее добраться до сути, я перевернула сразу все страницы и посмотрела, что написано на последней. Вот тут я допустила ошибку, которую никогда себе не прощу. Надо было набраться терпения и перелистать всю папку. Потому что, во всех этих «делах» обязательно имелся донос за подписью. Я потом спрашивала у многих, кому при реабилитации пока¬зывали их «дело», — все знали своих предателей. А я так и не знала предателей Нохима.
На самой последней странице был вклеен маленький синий листочек. И там написано, что Левин Наум Яковлевич по статьям таким-то и таким-то обвиняется в измене Родине. Присужден к расстрелу. Больше ничего не помню…
Очнулась в камере. Какие-то люди надо мной, Очевидно, там все-таки несут какую-то ответственность за жизнь заключенных, потому что мне сделали укол; я услышала: «Успокойтесь, успокойтесь… »
У меня началось какое-то безумие. Мне казалось, что посреди камеры — яма, а в ней расстрелянный Нохим. И я боялась ступить на середину, жалась к стенкам. И сверлила мысль — куда стреляли: В висок? В лицо? В затылок?
Прошла неделя или две — меня повели в суд. Си¬дят три человека. Один из них зачитал приговор: восемь лет ссылки по статье 7-37 — социально опасный элемент. Дали подписать. Я подписала. Спросила: «А дети?» — «Детей имеете право вызвать по месту ссылки».
Отвели в камеру. Вечером кормушка открылась — голос «моего» охранника; «Ну, — чего?» — «Восемь лет ссылки! И детей мне туда пришлют!» Молчание. И потом: «Ну, — славу богу!» Кто он был, этот человек? Я мельком его видела один раз, когда меня вели на допрос. Лет тридцати, рябоватый, широкоскулое татарс¬кое лицо. Вот и все, что я могу сказать о нем.
++++++++++++++++
МИХАИЛ ЛЕВИН
Чья речь, как травы проросла
И небо обнажает звуки…
Не причиняйте ножи зла
И за спиной не прячьте руки.
Не причиняйте ночи зла,
То испытание на прочность.
Пусть в море падает с весла
Ночь , сохраняя непорочность.
Не обнажайте ночь огнем,
Оставьте ей укромный угол.
И так по горло сыты днем
Мы ложью властвующих пугал
На углях дней,
дымящих слов
Мы пляшем,
избегая порчи.
И бьющий свет из-за углов
Ломает перспективу ночи.
Не причиняйте ночи зла.
Ее так хрупко обнаженье.
Пусть в море падает с весла
Ночное небо в утешенье.
ВЕСТЬ
Ожиданью не будет конца
Если правда приправлена ложью..
Да , повесить не трудно гонца-
Принесенную весть — невозможно.
И летит она против полков,
Обрученное с черной тоскою,
И вгрызается алчней волков
В обнаженное горло людское.
Тень насмешки не сходит с лица,
Помертвешим губам не ответишь…
Да, повесить не трудно гонца-
Принесенную весть не повесишь.
«ПЕЧАЛЬ МОЯ СВЕТЛА»
Светало медленно,
Свистел рожок Луны.
Туманы таяли,
Трава из пелены
Пробилась неожиданно
и звонко.
Деревьев образы
Так женственны и тонки,
Что пробужденью света не вольны.
Но сон еще нагуливает вес
Так неспеша , хотя …
прошло мгновенье.
И даже не прошло еще и лес
Наращивает кольца безвременья.
В тот лунный час уже прозрачна ночь
На взлете век,
когда в века иные
Уходит время царственное прочь,
Перетекая в кольца годовые.
Ни кто живой
не уловил тот миг…
Ни крыльев взмах,
ни эха нервный крик,
Ни в озеро
глядящая ветла,
Ни этот стих…
«…печаль моя светла »
++++
Ночь смахнула жар
со спелых яблок,
Вызвав наслажденья перезвон.
И Луна,
склонив головку на бок,
Как у модильяновских мадонн,
Отвела влюбленный взор от
неба,
От его высокого чела.
..А во сне вымаливает Ребе
Все, что недовымолил вчера.
И к утру
от этих говорений
Ночь свой страх сумела превозмочь
И пронесся ток стихотворений
Сквозь меня,
сквозь яблоню
и ночь.
XXX
Шоколадная , в облачно-белом,
Сливоокая -ликом богинь…
Любопытным,
нездешним,
не смелым
Меня взглядом мгновенным окинь.
Пламя золота плавит запястье
Рук с горчинкою солнечных ванн…
Нет на свете ни бед, ни ненастья
Только бело-коричневый стан.
Иудейское небо мятежно,
Но волос твоих звон теребя,
Обнимает вселенная нежно
Нас,
промчавшихся мимо тебя.
..Не желанием грез потаенных
Родилась эта песня во мне.
Только б в этих
зрачках удивленных
Отразится верхом на Коне
++++++
Как гольфа мяч
заглатывает лунка,
Свое предназначение верша.
Так кобры насыщается душа
И мир пред нею ходит стрункой
Она —
творенье быстрого рисунка
В отчаянном броске карандаша.
..Но вдруг шнуром бикфордовым
заряд
Взорвет,
где ядом пропиталасъ лира.
За весь свой унизительный обряд,
Свершаемый
от сотворенья мира.
++++++
Вздрогнут ресницы
И рассыпется ночь
Пред тобой
На росинки рассвета…
Свою птищ в груди-
Прогони ее прочь,
Не держи,
Отпусти ее в лето.
И не стой у окна,
Отойди, отойди.
Ночь скатилась
С гранатовой ветки.
Не держи в заточении
Птицу в груди,
Даже если
Привычно ей в клетке.
++++++
Натурщицей
стихотворенье
Лежит на коврике у ног.
К чему одежек оперенье
Поверх полупрозрачных строк.
Оно доверчиво-бесстыдно
И соблазнительно дрожит.
И не дотронуться — обидно
Протянешь руку-
убежит.
И только можно
кистью быстрой
Коснуться,
пальцам вопреки ,
Вот этой рифмы бархатистой
И томной
талии
строки.
+++++
Ни кто ни осудил меня за странность
Средь черепков, впустую битых дней.
Так обронив нечаянно реальность
Я целым день не вспоминал о ней.
Куда то шел, какой то частью света
Был окружен, где та же суета.
Сама собой дымилась сигарета,
Парящая у скомканного рта.
И невозможно было мне представить,
Что беззащитен я средь бела дня.
Хоть без труда мог даты переставить
И обменять день прошлый на коня,.
А что же конь?
Он повернул обратно,
К потерянной реальности маня.
И вырвалось , да будь она неладна!
Но как она смотрела на меня.
Какое самомнение,
возможно ль?
Я нужен ей?
Ведь выход был простой-
Блаженствовать, ступая осторожно,
Недобрый мир оставив сиротой.
Ни кто б и не заметил перемены.
Но беспокойно сердце без оков…
Я посадил пропажу на колени,
Остатки дня
собрав из черепков.
+++++
Я изнемог от нетерпения
Сны вдохновенья коротки.
Звоню в отдел
сердцебиения
И слышу частые гудки.
Но мне по силам испытание,
Я трубку не поколочу.
И учащенное дыхание
Всю жизнь мне будет по плечу
Пусть нетерпенье
в муках корчится,
Я рад тому ,
что много нас.
Но…
дозвонится очень хочется
Хотя бы раз,
хотя бы раз.
++++
Касающийся
Да не коснется
Моей души,
Моих корней…
Смешным
Двум маленьким уродцам
Не одолеть шальных коней.
Оглядываясь одичало
Иду покорно под венец
С одним
по имени Начало,
С другим
по имени Конец