Алена Чубарова
ПРОШЛОЕ, КОТОРОЕ НЕ ПРОХОДИТ
Статья написана в сентябре 2004 года
Помню, было в школе такое понятие «проходили»: проходили Пушкина, проходили Некрасова, проходили Чехова… Какой удивительно точный глагол для школьного обихода! Проходили! – то есть МИМО.
Осторожно, двери закрываются, следующая станция 21 век… А все предыдущие – проехали, в лучшем случае, глянув в окошко, мельком отметив пейзаж и название. А зачастую, не только ничего не поняв и не взяв для себя, но, наоборот, вынеся из школьных стен стойкое отвращение к литературе. Во всяком случае, к той, которую прошли.
Помню бытующее устойчивое мнение: интересным может быть только автор, которого не изучали (проходили – проехали – наехали и переехали, раздавив в лепешку) в школе. А нынешние старшеклассники вздыхают «Булгаков? Скукоти-и-ища…» Бедный Михаил Афанасьевич, попал таки в школьную программу! А ведь, как мы его любили!
Писатели-современники, живущие ныне и мечтающие о славе классиков, молитесь, чтобы вас, не дай Бог, не сделали обязательными для изучения. Сердца и души грядущих поколений закроются для вас еще до того, как они научатся видеть и слышать.
Бог весть, почему так происходит? Виновата ли система образования? Или в психологии человека заложено отторжение всего обязательного, навязанного; как невозможность любви без свободного выбора?
Мне лично повезло, у меня была по литературе хорошая учительница. Мы проходили авторов легко, без нажима; и оттого после придавливания их сочинениями и экзаменами, они постепенно распрямлялись, вставали в полный рост, начинали звучать в полный голос.
Но вот, что интересно, до недавнего времени, пока я не начала ставить спектакли о писателях прошлого, их образы были для меня (даже для меня, считающей и себя писателем) – абсолютной абстракцией. Их произведения представлялись некоей данностью; их биографии – сюжетом с изначально предусмотренным финалом. А они сами – чуть ли не жителями других планет. И все это вместе – очень даже интересно, но к нам, ко мне лично, не имеет никакого отношения.
Я пишу здесь и сейчас, не знаю, что напишу завтра, не знаю, что из написанного вчера вдруг кому-то окажется нужным. Не знаю, куда меня приведут все рифмы, словосочетания, сюжеты; а они – ведут, они – живые. А иногда я их веду, спотыкающихся и капризничающих, как детишек перед воротами детского сада… стоп! Но ведь если мои слова – живые, то почему же их, тех, кто писал какие-нибудь сто-двести лет назад, нет? Только потому, что они сами уже не могут не зачеркнуть, не исправить ничего из написанного?..
Чем больше углубляешься (не проходишь – не мимо) в биографию кого-либо из классиков, тем ярче и острее начинаешь чувствовать, что он (она) – совсем не на другой планете! Что бронзовые памятники и гипсовые бюсты, как плотные темные гардины на окнах, не пропускающие солнечный свет, не дают увидеть за хрестоматийными строками живые болеющие души. И они, когда писали, не знали, что напишут завтра; и они не знали, к чему это приведет. И они – точно также, как и мы (и живем, как пишем, и пишем, как живем) – любили, плакали, смеялись, боялись…
И оттого, что мы сделали из их живых душ «музейные экспонаты» так захотелось развернуть стрелку компаса – оживить музейные пространства; вернуть к жизни то, что по большому счету и не умирало. А только по нашей близорукости казалось неподвижным.
Все началось с Маяковского. Фантастический музей на Лубянке. Что ни уголок – готовая декорация. Да еще какая! К тому же, Вл. Вл. Маяковский – одна из самых обезличенных фигур, ведь было время, когда его «насаждали, как картошку». И многие, даже тонкие и вдумчивые читатели, знают только орущего лозунги поэтического хулигана. И вот, в 2001 году, с благословения администрации музея и при поддержке благотворительного фонда «Фарватер» (Валерия Золотухина), состоялась премьера спектакля «Он – сам».
Обидно слышать, когда сегодня, в конце 2004-ого, новые экспериментаторы по телевидению заявляют, что «…они сегодня впервые делают в Пушкинском музее… может быть, где-нибудь, в провинции кто и пробовал. Но тут они – первые.» Господа, не уменьшая ваших творческих заслуг, сходите на Лубянку, это в Москве, совсем недалеко от вашего премьерства… Может быть, и мы были не первые. Ничто не ново, как известно, под луной. Мы об этом, честно говоря, вообще не думали, да и не в первенстве собственно дело.
После Маяковского был Высоцкий (январь 2002 года, спектакль «Мой Гамлет»). Открывалась выставка, посвященная 30-летию со дня премьеры «Гамлета» на Таганке. Высоцкий – Гамлет. До сих пор самим удивительно, как мы рискнули на таких высотах что-то еще импровизировать… Оживлять тут было нечего. Высоцкий нам еще слишком близок. Он есть на нашей памяти, он был при нашей жизни. Гамлет уже так далек, что успел неоднократно вернуться в постановках талантливых режиссеров. Мы пытались, говоря о них, играть спектакль о себе. И не их приблизить к сегодняшнему зрителю, а себя (и зрителя) окунуть в вечное «быть иль не быть»; в такое до боли насущное «чуть помедленнее, кони…»
Летом 2002 года была Эдит Пиаф (спектакль «Радость начинается сегодня»). До ее музея в Париже доехали не все. Но на два часа спектакля большие страсти маленького воробышка захватывали и зал и актеров. В каком то смысле, после Маяковского и Высоцкого, это был отдых… И снова мы играли не только о ней, а о себе, обо всех, кто рядом с нами, обо всех, кто верит в свою звезду, в свой талант. И, несмотря на все препятствия, здесь и сейчас (и – всегда!) творит, и этим живет, этим выживает, и – побеждает.
В 2003 году прикоснулись к Цветаевой. В музее попросили не делать постановки по известным стихам, а обратить внимание на недавно, в 2000 году, открытый архив, на записные книжки последних лет. Мы с радостью последовали этому совету. Правда, спектакль «Морская тропа» получился для специалистов. Теперь делаем вторую, точнее первую, вводную часть «Голос мой крылатый». Должен получится диптих. Но эта работа в самом начале, о ней лучше позже.
И еще одна премьера готовится к выпуску: «О поэте говорят стихи» о Сергее Есенине. Здесь снова на первый план вышла наша исходная принципиальная позиция: поэт – не в прошлом, позади – а в настоящем, среди нас, а иногда, может быть и в будущем – впереди… мы выбрали драматургический ход, который позволяет максимально приближать и смешивать времена, – съемки кинофильма. Действие спектакля происходит одновременно в настоящем, на съемочной площадке, и в начале 20 века, когда жил Есенин. Причем, актер, который должен играть Есенина, на съемки не явился, и он, точно также, как и реальный Сергей Есенин, остается «за кадром». А «в кадре» и на сцене люди, которые его любят и ненавидят, которые хотят играть его роль, оказаться на его месте, которые им слепо восхищаются или совсем не принимают, проходят мимо, осуждают, жалеют, удивляются… Конечно, звучат его стихи. Но – не как стихи, декламируемые с выражением. Стихи – как способ, форма речи, мысли . Листок в блокноте, просьба о помощи, укор, плач, сомнение… А романсы на его стихи, которые пережили многие шлягеры, в спектакле заменяют текст автора, они вместо описаний, объяснений, дополнений.
Как бы много премьер не было за плечами, перед каждой волнуешься, а получилось ли на этот раз? Что получилось? Может быть, есть режиссеры, которые просчитывают все наперед. Но у нас, как со стихами: пока пишется – пишешь, а когда написалось – как прочтут – Бог весть…
Дай Бог, чтобы прочли – не как нам хотелось, нами задумывалось – а каждый по-своему, то есть – для себя, с ощущением личной встречи с живым словом поэта.
Сенятябрь 2004 г.
