Конечно, это авитаминоз
пустил товарный город под откос,
где долго тлеют красным изнутри
сплошные стоп-сигналы, снегири.
Заиндевев, чугунная пчела
взялася опылять колокола…
Тюрбан мотает вьюга на мечеть
отскакивая, с воем, как картечь —
так рикошетить даже Пьер Ришар
в комедиях своих не разрешал.
Болонка в шляпе, вечный Жан Перен —
пустил по фетру время перемен!
Зайдёшь куда, и граффити со стен
за воротник пальто сдувает фен.
В дыму кофейни Афанасий Фет –
он ботает по фету, а я нет…
Звенят над сводом тесных потолков
замёрзших окон сорок сороков —
на фоне их узоров и текстур,
ах, расскажите мне про Сингапур!
Провинция
За пасекой осыпались осины.
Поддерживая музыку в селе,
движок полощет горло керосином,
с механиком косым, навеселе.
Чихнул, и перестало сердце биться,
теперь, по всем параметрам – отбой!
А за бугром нейтральным заграница
полощет свет неоновой трубой!
Встречает полночь финская Иматра,
танцульки до утра, всё — на мази!
А ты попробуй, выскочи из кадра,
под проволокой с током проползи…
Вздохнул… и четверть века миновала!
Жизнь от охоты ползать отвлекла:
на скотный двор с макушки сеновала
очередная поросль стекла,
с изжогой от могучего простора,
с пунктиром вместо линии судьбы —
по-прежнему стихи растит из сора,
но Сороса выносит из избы!
Урок нежности
Я думал так: вот груша спелая,
счастливей нет меня ребёнка,
когда всё было черно-белое
на однобокой киноплёнке.
Меня тогда манила чем-то
поляна за детсадской дачей —
а там, в спортлагере, студенты
под вечер шнуровали мячик!
Великовозрастные мальчики,
волейболисты, дули пиво
покамест бегал я за мячиком,
упавшим в заросли крапивы!
И, загорелые, как дервиши,
бутылки, с вывертом, бросали —
им аплодировали девушки
с распущенными волосами.
Меня почти не замечали,
но было, в общем, всё в порядке –
какую свежесть излучали
они, транзистор у палатки!
Но самая одна, красивая,
на той площадке волейбольной,
поймала за руку, спросила:
малыш, тебе не очень больно?
Приблизила глаза зелёные,
ладонь лизнула осторожненько,
и волдыри, слюной краплёные,
забинтовала подорожником…
…что, знают выросшие дети,
зашито в память поределую?
Она одна осталась в цвете!
Всё остальное – черно-белое.
Утро первого января
Потянешься с утра, как встарь,
за «недобитой» папиросой…
Но через форточку январь
плеснёт фаянсовым морозом!
И в этот миг оцепенев,
запутаешься в занавеске
кухонной. И в халявный хлев
ворвётся свет морозный, резкий!
Плывёт фасеточный офсет
в глазах, стучит в висках зубило,
а в пепельнице, на десерт,
разбухла вафля крокодила
в плевке последнего вина…
Растерянный, начни с почина:
о замшу стылого окна
расправь на глупом лбу морщины.
Смотри, на улицу ведом,
тебе не только одиноко:
набит материковым льдом
слоновий хобот водостока.
Там, где сегодня – ни следа,
тебе не только многолюдно.
Бегут по камушкам года,
в протухшую запруду будней.
Сожмётся сердце из сырца,
однако, было бы желанье
рецепт отцапать у отца
простого самовозгоранья…
Когда, в пределах немоты
надкушенного болью звука,
с утра почувствуешь и ты,
как ноют буквы ноутбука!
