Жить, жрать и кусачки.
Все в мурашином племени любили вкушать заслуженное. Все как один несли в едальню еду, и там среди всего народа, дружно уплетали питательное. Любил кушать и таракан Ионыч, для которого мураши отстроили специальное помещение в глубине муравейника. В этот раз принесли Ионычу вкусную травку, да сготовленного чего-то. Собственно говоря Ионыч был непривередлив к еде. Что дадут, то и ест, но в этот раз принесли нечто вкуснейшее. Отчего проснулся в Ионыче жор. Вы спросите, что такое для таракаша жор? О, жор это то ради чего растет и дышит таракан. Ради съестного, некоторые таракашки жертвуют своей жизнью, под каблуками, под трамваями, и даже забираются на открытые поверхности, чего, собственно говоря, не любят делать.
Жор начался у Ионыча. У Ионыча! Вот так вот. Есть правда в природе еще гон, но это про птиц, а, как известно, птицы едят таракашей, так, что гона у Ионыча не было. Был жор.
— Слышь, ты, что ль у меня сегодня в прислуге?
— А как же. Я.
— Значит так. А ну мотнись в едальню, да тащи мне вкусного. Да побольше за раз. Я жракать буду.
И понесся мураш при Ионыче, стремительно, по-деловому так, по мурашиному. Несся во весь апорт, даже конем себя понял, отчего запыхавшись долго не мог сообщить свою, точнее нужду Ионыча.
— Что так и просил за раз побольше?
— Так и повелел.
— Ну, так при тяжкое, скотина.
Обратно мураш полз медленно. С раздумьем.
— Ты что падла так долго вошькался?
— Так ведь тяжко.
— У, не философское отродье, иди за добавкой, я вкушать в тиши буду, а от тебя у меня изжога.
Мураш уполз, жаловаться на Ионыча. Ведь вот гад, план не гонит, философию не мучит, а указки дает, и жрет не в меру.
А Ионыч тем временем вкушал истинное.
Вот ведь бывает же аппетит у таракашей. Любо дорого поварам смотреть на их раздувающиеся брюшки, да! Так вот сожрал Ионыч все. Под чистую, а мураша нет.
— Вот падла, совсем ни во вшу не ставит, заподлянец.
И разобиделся таракаш, и ну пытаться выползать наружу. Ан нет, не получалось. Вырос весь Ионыч, на мурашьих харчах, вырос непомерно, бестолково как-то. И так он тыркнется, и боком пробует. Не выходит, не идет чрез лаз тело таракаша. Ни туда, ни обратно.
— Западло это, вот так с жором прощаться.
Ионыч быстро смекнул, что хана приятному, и не приятному то же. Что все амбец подполз к нему, на тонких, как говориться, да волосатеньких конечностях.
— Век мне тут не сидеть, а себя все же жаль, равно как и процесс пожирания приятного, да и вообще жизнь не малина, сегодня сладко, а завтра гадко. Надо по Почкински относиться к жизни. Вот так.
— Как он не трудиться, как не философствует? — Послышался голос за старшего мураша. — За что же он пайку перерабатывает?
— Он трудиться, так как мыслит.
— А что не вслух?
— Так ведь он потом, не сразу мысль гонит, он в начале её накапливает.
— Это что, он запором мучается. Так это мы травкой да тлиным изведем. А кстати где влаз, в помещение?
— Так тут он был.
— Кто?
— Да влаз же.
— А сщас где?
— Так нет его.
— Есть, есть, он тут, — опомнился Ионыч.
— Влаз, ты что общаешься?
— Я не влаз, я Ионыч, просто у меня зад такой.
— Какой?
— Непролазный.
— Так давай мы тебе его урежем?
— Да идите вы к мамке, под лапку, а мне мой зад не трогай, давать толкай.
— Нам нельзя, мы при руководстве.
— А кому можно?
— Тем, кто толкает.
— А кто толкает?
— Те на смене.
— А мне как быть?
— А откуда мы знаем, ты же у нас философ, ты и решай, как тебе быть. Мы воли не насилуем, все по личному, по философски. И вообще мы ушли, нам руководить надо. А то бардак разведут, потом его разруливать.
— Ну и идите. Я сам справлюсь.
И завис Ионыч в лазе, отчего думать стал тоскливо, да Почкина вспоминать, и его учение. И провисел так Ионыч долго, и еще дольше собирался висеть, из вредности, но справедливость пришла к Ионычу, в виде слепого мураша.
— Кто меня не пущает? Чья попа тут?
— Моя.
— Чья твоя?
— Моя попа, висит. А я Ионыч.
— Да плевать мне кто ты. Ты путь чисть, давай.
— Не могу, завис.
— Как завис?
— Попом к верху.
— Хреново тебе?
— Хреновей не бывает.
— Так. Дело понятно, будем попу сверлить.
— Ты что ублюдок, не трож. Мне же больно станет.
— За то выкувырнешься из заподлянцы.
— Тогда буравь.
Мураш приставил свои клешни к заду Ионыча, и как сжал их, что Ионычу стало больно. Так больно, что все тело таракаша ужалось, да брякнулось на свободу.
— Вот толковый ты мужик, мураш, хоть и слепой.
— Вот от того я слепой, что в каждой дыре затычки нахожу, а за благодарность спасибо.
Всё ерунда.
Таракан Ионыч важно сидел у себя в кабинете. У каждого уважающего себя философа должен быть свой кабинет, иначе мысли не складываются, отчего каждый философ начинает философствовать. Странно скажете вы. Не, не странно. Хороший философ, это тот, кто меньше всех думает, он обычно говорит, а от разных мыслей, только плохо пища усваивается. А Ионыч совсем недавно вкусил питание, и теперь переваривал. Единственной его мыслью было слово, зашибись. И так его оно радовало, что Ионычу было все, все равно. И даже если бы пришел к нему какой мураш, то и на это Ионыч бы посмотрел философски, а точнее сделал бы вид, что спит, или думаньем занимается. Но никто не тревожил Ионыча, и поглощенное медленно проходило свой горизонтальный путь, направляясь к выходу.
Зашибись, думал Ионыч. Все зашибись. И жизнь зашибись, и пища зашибись, и зашибись зашибись. А вокруг одни дураки, и это тоже зашибись. И если сшас стены начнут двигаться, то это будет, тоже зашибись.
Так сидел Ионыч.
А в это время в муравейник, с официальной делегацией пожаловали гости. Основной гость был пожилой и очень важный, такой важный, что даже пузырился. Официальные важно осматривали коммунарник и удивлялись. Неужели уроды могли такое отстроить? Но в слух они только восхищались. Такие важные были.
И попался им на дороге мураш, которому в свое время оттяпало лапу, когда он пытался строить для важного. Злобу тот таил уже давно, а тут случай подвернулся. Стоит себе мураш, и не двигается.
— Отойди урод, не видишь мы официальные.
— Вижу паршивец.
— Да как ты смеешь?
— А я голодный. Специально под тебя три дня, ничего не жрал. И братва тоже все помнит.
— Сожрете?
— Да.
— А я ж, официальный.
— Га-но ты, понял.
И зашелестели челюсти мурашиные. И вкусно им было.
Пришел мураш к Ионычу, и рассказал, как сожрали официального беспризорные.
— А зашибись ведь придумали. А впрочем, ерунда. Все ерунда.