ПРАВДИВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ

БОРИС АЛФЕРЬЕВ
ЕКАТЕРИНА ДОРОШЕНКО

ПРАВДИВЕЙШАЯ ИСТОРИЯ О ИССАХАРЕ РОЗЕНБЛЮМЕ, РАВВИНЕ ЗАЛМАНЕ ЭМАНУБЕЛЕ, И ТУМБОЧКЕ.

Новелла.

1.

Сразу предупреждаем завзятых ксенофобов, как тех, так и этих: произведение это не антисемитское. И, хотя герои показаны и без прикрас, они именно что показаны такими, какими они и были, потому что покрывать кого-то сусальным золотом без оснований мы не имеем никакого желания. Впрочем, здесь нет и ничего похожего на «Тевье-Молочника». Плакать на реках Вавилонских нам тоже, вроде бы, не к лицу. Мы занимаем позицию Гоголя: фразе «А не поесть ли нам рыжичков» он не сочувствует, но и не порицает ее, и, хотя в давние времена классная руководительница одного из авторов, написавшего в сочинении, что Гоголь своих старосветских помещиков презирает, вколотила последнему за это тройку, пояснив, что Гоголь их любит (поклон, Людмила Михайловна), все же, по опыту жизни, скажем, что не правы тут оба: не презирает, не любит, а тихо смеется, причем совершенно понятно — над чем. Мы тоже тихо смеемся, несмотря на то, что история эта довольно плохо кончается, впрочем, это на чей вкус: те, кто решат, что это — вымысел авторов, и сказка, по крайней мере будут спокойно спать по ночам. А мы не станем ни доказывать что-то, ни что-то опровергать. Нам самим это рассказывали, так что за что взяли, за то и отдаем; кроме того, даже если это — и сказка, что ж тут такого предосудительного? Сказка — ложь, да в ней намек: будешь наш — дадим паек… И довольно вступлений.

2.

Иссахар Розенблюм был известен в свое время всему нашему району: во-первых, как замечательный столяр — собственно, он был реставратором антикварной мебели, с того и жил, но и вообще мог из дерева сделать все что угодно, хоть бы и космическую ракету! — золотые руки были у Розенблюма, и характер неплох. Он ссужал в долг всех алкоголиков нашего района, и прошу понять правильно: не под проценты! — просто не мог никому отказать. У него был толстенный кот, которого звали Иеровоам , и когда Иссахар ловил кота ранним утром, можно было слышать, что он разговаривает с котом на талмудистской хебре . Все это с улыбкой, естественно, хотя верил Иссахар истово. Ходил в синагогу, и всегда, что бы ни случилось, шабашовал . Это знали, и, бывало, в субботу пропитывали шнурок его звонка (у него был звонок со шнурком, старинный) валерианкой, на запах которой сбегались все решительно окрестные коты, и с диким мявом прыгали, и хватали зубами шнурок, от чего звонок бесконечно звонил.
Жена Иссахара — Лилло — так же была весьма знаменита: она, надо думать, не могла без Иссахара жить. И когда Иссахар Вольфович задерживался во дворе — или играя в домино, или выслушивая проповедь очередного пьяного пролетария о том, что во всем жиды виноваты — (пролетарию нужен был стольник, и пролетарий этот стольник таким образом зарабатывал), так вот Лилло высовывалась по пояс в окно, и начинала громко кричать: « — Изя-а-а! И-иззя-а-ая!» И Иссахар, где бы он ни был, если, конечно, слышал, немедленно отвечал низким басом: « — Лила!» Больше не кричалось ничего и никогда. Эти крики раздавались во дворе в течение всего дня, но активизировались ко времени приема пищи, и по ним, как по пению муэдзинов, можно было сверять часы. Впрочем, Лилло звала таким образом не только своего Изю, но и своих детей: Эммануэля, Арона, и Розу, (Моню, Роню, и Розку), причем в конце восьмидесятых годов металлисты воспринимали крик «Роня-а-а-а!» как здравицу в честь Ронни Джеймса Дио , и отвечали на это диким и малочленораздельным гвалтом.
Моню и Роню в их детстве колотили все, кому не лень, пока те, как хорошие еврейские дети, учились в обычной, и музыкальной школах, но оба в подростковом возрасте взялись за ум, или, вернее — за гири, и скоро этих истинных Маккавеев стали обходить стороной. А Роза Розенблюм с самого детства была из другого теста, и впрямь: если кто похож на розу, пахнет как роза, и зовется Роза «Розовый Цветок», так это и есть роза, и ничто другое; таким образом Розка поразила насмерть немало сердец, но все сердца страдали напрасно: она в конце концов нашла себе нечто хотя и неописуемое: долговязое, очкастое, нескладное, и в кипе , но зато это был свой, и Роза вышла за него замуж по всем еврейским правилам, и с ним же укатила в Израиль. Сначала она, а потом оба ее брата. Муж Розы был ученик раввина, так что его там не тронули, а ей, и обоим ее братьям выдали по автомату М16А1, и послали отвоевывать Иудею и Самарию. Моня на Галанах был ранен, стал инвалидом, и жил после у сестры, а Роня стал инструктором по стрельбе, и капитаном Армии Обороны Израиля.
Вот таким образом Иссахар и Лилло остались одни: Иссахар в Израиль ехать решительно не желал, считая, что в Петербурге без него станет уныло и пусто. К тому же он уже купил себе место на кладбище, и решил умереть здесь. Ну а Лилло его не бросила.
Вот таково было это семейство: для Одессы, быть может, дело и обычное, но у нас на севере это был артефакт, и Иссахара порой демонстрировали приезжим как достопримечательность.
Марейну Залман Эманубель, напротив, такого приятного впечатления отнюдь не производил, да мало того, он был просто страшен настолько, что его шарахались дети и собаки, а это, как известно, просто так не бывает. Он был ростом метра в два, худ необычайно, ноги ставил как циркуль, но двигался при этом совершенно бесшумно. Был он стар, сед, но не полностью — некоторые пряди остались рыжими как огонь, зеленоглаз, с длинными острыми зубами, огромным — не большим, а огромным ртом, острым подбородком, и острыми сверху ушами. Художники могли бы рисовать с него чертей. И еще у него были необыкновенно длинные и необыкновенно тонкие пальцы на руках. И на пальцах — перстни с непонятными надписями.
Был он не то раввином, не то нет, непонятно: раввин в синагоге его за собрата не признавал, впрочем, тут причин могла быть масса. Жил он раньше в Горностайполе, есть такой городок на реке Тетерев, рядом с Чернобылем; перед взрывом реактора он ровно за неделю собрал вещи, и уехал сюда, что дало повод нашему известнейшему антисемиту Ивану Миллеру, бывшему прапорщику и ликвидатору, сочинить на Залмана следующую эпиграмму:
«За недельку до второго жiд уiхав в Комарово,
А Иван дурний, як трактор бетонирует реактор».
Эманубель только захохотал, заявив Миллеру, что Господь, бару’Адонаи , всегда выведет праведного из Содома, как вывел Лота, и поразит нечестивца. Миллер, не найдя контраргументов, пообещал тогда Эманубелю проломить башку.
К этой теме возвращались, и Эманубель обычно рассказывал, как в Чернобыль приехал знаменитый бердичевский садик Эсроэль Бал-Шем-Тов, который, увидев, как евреи плачут на берегу Припяти — по ней как раз проходила «черта оседлости», а что было плакать? — медом что ли за ней было намазано? — так вот, увидев это, Эсроэль ударил в землю посохом, и проклял это место именем Иеговы. И надо ж было потом на этом месте построить Четвертый энергоблок! Ну как нарочно! Оно, конечно, случайность, но вот такие случайности и наводят на размышления о закономерностях. И дают поводы для торжества людям вроде Эманубеля, потому что Эманубель, рассказывая об этом, откровенно торжествовал.
Вообще, неприятный был человек, его и сами евреи не любили, и очень боялись.
К примеру: в Песах , когда он ждал кого-то на синагогальном дворе, трое молодых людей, интересующихся Каббалой, спросили его о том, де правда ли то, что Шеол выглядит как пасть, глотающая души умерших? Залман нехорошо повел глазами по сторонам, и ответил буквально следующее:
— Не пасти подобен Шеол, а алчной, сладострастной матке. И не проглатывает, а засасывает. И как матка, засасывая семя, испытывает сладострастие, так и Шеол, засасывая души, испытывает сладострастие, и хочет еще и еще. Жизнь начинается с матки, и заканчивается маткой. Круг замкнулся: здесь нет противоречия.
Понятно, что этого человека боялись как огня!

3.

И вот раз, в один прекрасный день, то есть прекрасный — это к слову, можно поспорить, был он прекрасным, или нет, Залман Эманубель явился к Иссахару Розенблюму, таща на спине старинную, и очень сильно побитую и исцарапанную тумбочку темного дуба. Лилло, которая открыла Залману дверь, последний только буркнул « — Шалом», и сразу пошел в мастерскую Розенблюма, которая была им оборудована в самой большой комнате.
Лилло, более удивленная приходом Эманубеля, чем обиженная его невежливостью, закричала Эманубелю вслед:
— И что это же за такая тяжелая у Вас вешчь, марейну Залман? И, Господи, ви ее что, сами всю дорогу ташчили?
Эманубель ничего Лилло не ответил, а прошел в мастерскую Розенблюма, где поставил тумбочку на пол, тяжело переводя дух. Розенблюм, оторвавшись от напольных часов, на которых наводил глянец, посмотрел на тумбочку сквозь очки, и веско сказал:
— Слушайте, рэби Залман, это же ж не стоит того, чтобы вы уж так надрывались! Этому место у помойке. Только что дерево добротное. Дуб.
Залман молча смотрел на Иссахара, и щурил глаза.
— И я Вас спрашиваю: ну какой идиет будет делать из дуба домашние тумбочки? Нет, вы посмотрите на это! Ей же убить можно.
— Убить можно и буквой, Иссахар. — тихо проскрипел Эманубель.
— Ну это ж Вам виднее, на то Вы и рабейну. Я такого не видел.
— А я не видел, чтобы кого-то убивали тумбочкой. Люди придумали много более удобных штучек на это дело.
— Не, я не спорю! — поднял руки Розенблюм, — Я говору, что это надо выкинуть у помойку. Вот только на что вы ее сюда тащили? Выкинуть могли и у свою.
Эманубель сел на табурет, не спросив разрешения. Впрочем, он всегда так делал.
— Если бы я хотел ее выкинуть в помойку, Иссахар, я бы не стал тащить ее сюда, — сказал он.
— Да я ж и говору…
— Не перебивай меня. Если же я ее все-таки сюда принес, это значит следующее: я хочу, чтобы ты привел ее в порядок. Чтобы она стала как новенькая. И ты мне это сделаешь, Иссахар. А что ты сам о ней думаешь, это меня совершенно не интересует.
— Да боже ж мой, она же ж не стоит тех денег, что Вы мне заплатите! Я честный эврей, Вы это знаете. Но задаром я тоже ж работать не хочу. И…
— Сколько это стоит, я заплачу тебе, — пообещал Эманубель, — Только сделай быстрее, ладно?
— Ах, — ответил Иссахар, — Да я сейчас же ею и займусь, что мне? Если Вы платите денег, то какие у меня будут вопросы? Вы будете смотреться у нее, и брыться. Только я говору…
— Не говори, — посоветовал Эманубель, вставая, — Делай. Слова не падают в пустоту . Вот задаток, — и он протянул Иссахару тысячу рублей, — Это не мало, Иссахар?
— Это даже и много, — пожал плечами Иссахар, — Но дело хозяйское. Заходите у пятницу, усе будет в лучшем виде.
— В пятницу, так в пятницу, — согласился Эманубель, — Непременно зайду. Может, не в эту, но непременно в пятницу. А вы не вздумайте ее куда-то задевать. И тем более, не вздумайте продать. Очень прошу.
— Да что Вы, марейну Залман? Кому это дрек мам пфеффер надо?
— А ты не суди, что дрек, а что не дрек. Не вам судить это, — сказал Эманубель, — Лехайм.
И Залман Эманубель, ни слова больше не говоря, вышел вон.

4.

От Розенблюма Эманубель отправился в пивную: он очень любил темное пиво. И, хотя то пиво, что подавалось, было сварено и не по Кашруту, Эманубель говорил, что все, к чему он прикасается, становится кашерным, если вообще может кашерным стать. Поэтому пиво это Эманубель совершенно спокойно пил, и пил часто.
В пивной он потребовал себе кружку, и, пока ее цедили, стал осматриваться, куда бы присесть. Все было занято, место было только рядом с антисемитом Миллером, который был в компании троих коротко стриженных молодых людей, и увлеченно вещал им о роковой роли жидов в его жизни в частности, и жизни русского народа вообще. Миллер говорил об этом всегда.
Эманубель взял пиво, и спокойно подсел к Миллеру.
Миллер покосился на Эманубеля, и примолк.
— Что примолк? — наклонил голову Эманубель, — Ты продолжай. WIR KAPITULIEREN NIE .
— А чего ты с нами сел?
— Это — мое конституционное право. А остальные пусть сами к нам подходят. Это их конституционное право. Так чего ругаем?
— Бардак ругаем. И сук ругаем.
— А кто суки?
— А то ты не знаешь, кто? — Миллер позвал какого-то парня, и приказал ему: — Пивчелы нам еще организуй, темной. И там вокруг присмотри…
— Так суки кто?
— Жиды, кто?
Эманубель захохотал:
— Миллер, это старо! Придумай что поновее. Все люди. Места разные, люди все те же. И жиды, и миллеры. И во всех местах, и во всех временах. Не в том дело. У тебя есть что-то, что ты предлагаешь?
— Порядок навести я предлагаю.
— Какой?
— Б…дство это прекратить, какой?
— Б..ство бывает разное. И как ты его прекратишь? Ну как, Миллер? Предложи что-то особенного, и я первый пойду за тобой. Пока есть на свете деньги, будет и б..ство, потому что б..ство — это продажа себя за деньги. Хочешь отменить деньги? Не дадут тебе отменить деньги. А другого, прости, выхода нет. Во всем виноваты деньги, а не жиды. Не понял? Ну тогда ты дурак, Миллер. А с дураком я и разговаривать не стану. — Эманубель хлебнул пива.
Миллер вскочил, но Эманубель остался сидеть. И тогда Миллер схватил стул, размахнулся, и ударил что есть силы Эманубеля стулом по голове. Эманубель при этом еще ударился лбом о кружку, раскрошив ее в мелкие кусочки. Он умер на месте.
Умер Эманубель, и приложился к Народу своему.

5.

— Изя, а ты знаешь, ведь Залман Эманубель умэр. — сообщила Лилло Иссахару страшную новость.
— Что? Кто умэр?
— Ну кто! Залман Эманубель умэр!
— Когда?
— Да вот сейчас!
— Что за черт! Отчего же ж он умэр?
— А его Миллер убил стулом. Миллера вже взяли у цугундер, а Залмана увезли.
— Что? Миллер? Стулом? О Господи, опять начинают громить?
— Ну что ты? Не громить, они поссорились. Ты что будешь кушать?
— Какой тут кушать, Лила! Кушать! Вот, Господи, жил человек, у мене был вот час назад, а уже умэр! А мне велел ему тумбочку сделать. И нужна кому тепер это тумбочка? Ну кому она нужна, я тебе спрашиваю? А?
— Так и снеси ее у помойку.
— Тяжелая… Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй! Ведь обещал зайти у пятницу! И тепер не зайдет! Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй! Что ж делается!
Иссахар был очень ошарашен случившимся.

6.

К вечеру к Розенблюмам зашел торговец антиквариатом: Иссахар периодически доставал какой-то антиквариат, приводил его в порядок, и перепродавал. Торговцев своих он знал, но этого видел впервые. Однако, пригласил в мастерскую: малость у него было что показать.
Широким жестом показав торговцу на свою выставку, Иссахар уселся на тумбочку Эманубеля.
— А это что такое? — поинтересовался торговец, показывая пальцем на тумбочку.
— Это? Это ничего такое, — горестно сказал Иссахар, — Это усе, что осталось от мудрого человека. Усе тлен и суета, как говорыл цар Шлемо.
— А ну-ка? — торговец довольно бесцеремонно ссадил Иссахара с тумбочки.
— А что, Вы хотите купить? — удивился Иссахар.
— Хочу, — кивнул торговец, — И что это стоит?
— Слушайте, я — честный эврей. И я ничего еще сюда не укладывал. Тысячу рублей, это Вам не много?
Торговец улыбнулся:
— Слушайте, я честный поляк. Шесть тысяч — это Вам не мало?
Иссахар всплеснул руками:
— Вот я впервые вижу, что покупатель поднимает цену! Вы шутите так, да?
— Какие могут быть шутки между деловыми людьми? — ответил торговец, — Шесть тысяч, но я унесу это прямо сейчас. А то Вы ее чистить начнете…
— Господи, да берите!
— И отлично, — торговец отсчитал Иссахару деньги, взял тумбочку, и понес ее к выходу.
— А больше ничего не хотите? — вслед торговцу закричал Иссахар.
— В другой раз, — пообещал торговец, и вышел. Лилло закрыла за ним дверь.
— Ну, вот и он ее винес, — сказала Лилло, — И хорошо.
— Вынес? — подпер рукой бок Иссахар, — Он ее купил! И не спрашивай мене, за сколько! Ты не поверишь, если ж и спросишь!
— Что? Купил?
— За шесть тысяч, Лила!
Лилло потерла пальцем нос:
— Вообшче, Залман просил ее не продавать.
— А она ему тепер надо? — возразил Иссахар.
— Она ему не надо, — согласилась Лилло, — Но вообшче он просил ее не продавать.
— Да ладно, — махнул рукой Иссахар, — Что тепер? Вже она продана. Да и не нужна она тепер Залману. Залману тепер нужен гроб. А она — не гроб, она — тумбочка, и она — плохая тумбочка. Пожертвуем тысячу Залману на гроб, вот это хорошее дело.
— Тысячу?
— Не возражай, женщина. Это ж все же ж его тумбочка!

7.

Иссахар Розенблюм пожертвовал тысячу рублей на гроб Залману Эманубелю, и Иссахара евреи очень хвалили. Сами-то дали куда меньше.
Радостный Иссахар пребывал в преотличном настроении, и работал. Работал он и в пятницу вечером: он страдал бессонницами, и ему все равно ночью не спалось. Лилло стряпала, готовясь встретить Субботу.
В одиннадцать Лилло услышала звонок в дверь.
Лилло, оставя стряпню, пошла открывать. Открыла, и остолбенела, ни дать ни взять Лотова жена — на пороге стоял целый и невредимый Залман Эманубель.
— Шалом, — сказал Залман, проходя мимо остолбенелой Лилло.
Лилло ничего не ответила, что совершенно не удивительно.
— И где Иссахар? — поинтересовался Эманубель.
Иссахар вышел из мастерской и тоже остолбенел.
— А, Иссахар! — отметил Эманубель, — Ну? Где моя тумбочка?
— А Вы разве… живы, марейну Залман? — пролепетал Иссахар, зеленея от ужаса.
— Вопрос не в том, жив я, или не жив, — ответствовал Эманубель, — Вопрос в том, где моя тумбочка?
Иссахар только попятился, и Эманубель подошел, и втолкнул его в мастерскую.
— Ну, — спросил Эманубель, оседлав табурет, и глядя в глаза Иссахару, — Тумбочка моя где?
Ну что было врать? Иссахар честно рассказал Эманубелю, что слышал, что Эманубель умер, а тут пришел торговец, и купил эту тумбочку, и что Иссахар пожертвовал денег Эманубелю на гроб… словом все, что мы уже знаем. Эманубель молча выслушал Иссахара, и, когда тот замолчал, спросил:
— А не говорил я тебе, Иссахар, что я за ней непременно зайду? А? Не говорил? А не говорил я тебе, чтобы ты ее не продавал? Нет? Я говорил тебе это. И что? Я пришел, как и обещал. А ты что сделал?
И что было Иссахару сказать на это? Иссахар горестно молчал.
— Ну ладно, — встал Эманубель, — Пошли, Иссахар.
И, взяв Иссахара за руку, вывел его вон из квартиры.

8.

Иссахара Розенблюма с той поры больше никто не видел. Его долго искали, но ничего ровным счетом не нашли. Лилло говорила, что за Иссахаром явился с того света раввин Эманубель, но Лилло, по вполне понятным причинам, не верили. На всякий случай ее заперли в сумасшедший дом, но она пробыла там не долго: тоскуя по своему Изе, она решила умереть. Легла на койку, и умерла. И приложилась к Народу своему.
Лилло тоже собирали деньги на гроб.
Лилло похоронена одна: могилы Иссахара Розенблюма не существует, поскольку никто и никогда не видал его мертвым. Есть и могила Залмана Эманубеля, всякий может взглянуть на нее. Над ней стоит камень черного мрамора, на камне выбита Могендавид , справа и слева от которой руки раввина, сложенные в жесте благословения, а под именем ШЛОМО ЭМА-НУ-БЕЭЛЬ выбита надпись:
«Не спрашивай у меня тайн, я их не знаю, все тайны — Его, и только Он знает их. Но Он тебе не ответит».

19.12.05 Санкт-Петербург.