.
А ВЫ КО МНЕ ЕЩЕ ПРИДЕТЕ?

Они встретились этой весной совершенно случайно. Хотя, что здесь такого необычного? Все когда ни будь, с кем ни будь, встречаются совершенно случайно. Но все-таки давайте начнем именно так — они встретились совершенно случайно.
В центре по реабилитации инвалидов и ветеранов он иногда пел в хоре. Пел, если кто-нибудь приводил его сюда. Он был совершенно слеп, слеп от рождения. Большие, голубые глаза его, незряче смотрели на мир, и был в них какой-то немой укор всему человечеству, природе, и может быть даже богу — как так могло случиться, что совершенно безгрешный человек (а какие грехи у новорожденного), был так жестоко наказан. Но в свою очередь, природа, видимо желая загладить подобную несправедливость, наградило его прекрасным голосом и идеальным слухом. Практически без репетиций, он исполнял все сольные партии этого, небольшого хора инвалидов, и исполнял так, что даже обозленные на всех и вся из-за своих болячек пациенты центра, умолкали, вслушиваясь в этот небесный голос, а некоторые не заметно крестились, вытирая старческие слезы мятыми платочками.
А он пел и пел, и его чистому, высокому голосу, было тесно здесь, под низкими, бетонными потолками типовой ‘’хрущевки’, в которой и находился этот центр. Но кто знает, может быть посредствам своего голоса, кто-то, тот, кто должен всех слышать, наконец, то
услышал его, и предоставил ему эту встречу.
Он услышал ее приближение за несколько шагов. Сам он в это время стоял на крыльце, повернувшись всем телом по направлению к солнцу и подняв руки вверх, словно пытаясь через свои длинные, нервные пальцы впитать в себя, его первое, весеннее тепло. Корявые,по весеннему черные деревья,отбрасывали ажурные,контрастные тени,которые переплетались и шевелились словно щупальцы на влажном асфальте .И он , стоящий с поднятыми в верх руками, и эти словно живые тени,и его,бледное , освещенное солнцем лицо,все это ,почему-то вызывало ассоциации со странными картинами раннего Дали. Она прошла мимо, но еще долго чувствовался ее запах, легкий аромат духов и чистого тела, с чуть заметной горчинкой пота. По сравнению с запахом улицы, пропитанным вонью бензина и выхлопных газов, ее запах казался ему глотком чего-то сказочно свежего, словно пришедшего из детства. Вздохнув и надев перчатки, он, осторожно нащупывая ногами ступени, стал спускаться с крыльца, иногда постукивая легкой тросточкой по чугунным перилам. Не успев подойти к высокому, ржавому забору, окружающему приземистую, белокаменную церквушку с облезлым,некогда выкрашенным в голубое куполом и покосившимся крестом , он услышал звук ее каблучков, и вновь окунулся в облако ее теплого запаха.- Вам помочь?- услышал он ее низкий, какой-то грудной голос, и ее рука крепко и властно сжала его ладонь.- Да, да, пожалуйста,- засуетился он.- Тут совсем недалеко, прямо за церковью, в старом, кирпичном доме.- Он частил. Он явно боялся, что эта женщина, женщина от которой пахнет лучше всех женщин на земле, сейчас бросит его руку, и уйдет неизвестно куда, туда, откуда она появилась пять минут назад. В большой мир, мир зрячих людей. — Вы знаете, эту церковь на свои деньги построил один из моих предков, по моему прадед . Пытался, наверное, загладить какие-то свои грехи.…Если посмотреть на меня, то видимо ему это не совсем удалось. Значит мало все-таки построить церквушку? Или уж грехи его были слишком тяжкие. Вы не поверите, но иногда я вижу сны. Я знаю, это звучит дико, слепой от рождения, и сны. Но это так. Хотя врачи по моему мне не верят . Вот только вчера, я видел, что-то большое и красивое, я думаю, это был бог. Да конечно же он! Моя мама, очень сильно верила в бога. А я по моему- нет. Ну, вот мы и пришли.- В парадном их встретил мощный кошачий концерт и стойкий мышиный запах. — Нам – третий — прошептал он не громко, словно все еще не веря, что эта женщина идет с ним по этим старым, мраморным, вытертым до дугообразных углублений ступеням. А она шла рядом с ним, держа его за руку, шла молча, словно прислушиваясь к самой себе. — Как вас зовут?- Олег, ответил он своим мелодичным голосом.. Она впервые внимательно посмотрела на него, медленно закипая все пожирающей ненавистью — Ну как такое могло случиться, что у этого жалкого, слепого урода, такая утонченная, породистая красота? А он и в самом деле был необычайно хорош собой – длинные волнистые волосы ниспадали ему на плечи (такие обычно рисуют у принцев в добрых, детских мультфильмах). Высокий и чистый лоб в бисеренках пота. Усы и бородка делали его похожим на Иисуса, Иисуса с чисто славянской внешностью, таких часто теперь рисуют на новоделах.
-А вас?- Людмила, ответила она, чуть помедлив словно нехотя.- А вот и третий этаж. От волненья Олег уронил ключ. С веселым звоном, многократно отраженным в этом старинном подъезде, он проскользнул сквозь кованные, ажурные перила, и ей пришлось спуститься за ним на один пролет, и долго там его искать в пыльном полумраке, шаря ладонями по грязному полу.
Квартира поражала своей убогостью и запущенностью. Большие пылевые шары, катались вдоль плинтусов при малейшем сквозняке. Обои под потолком отошли и обвисли, словно стяги в полный штиль. Под их желтыми, клейстерными пластами, шубуршали здоровые, рыжие тараканы.
— Олег, а кто у вас прибирается?- Да как вам сказать, раз в неделю приходит женщина из собеса, приносит продукты, а за одно и за порядком смотрит. Да бог с ней, грубая она какая-то женщина, дерганная. А хотите чай с сухариками? Правда, правда, у меня есть, с маком, вкусные! – Ну, разве, что с маком — чуть слышно усмехнулась она, и пошла вслед за ним на утлую, тесную кухню. Здесь, еще более, чем в комнате чувствовалась ужасающая нищета и запущение. На кружках чернели траурные каемки от крепкого чая, и Людмиле пришлось изрядно попотеть, прежде чем они приняли свой первозданный цвет. С удивлением, она обнаружила на выщербленных донышках клейма Кузнецовского фарфорового завода, о чем тут же и сообщила Олегу.- Ну и что, совершенно спокойно отозвался тот, — мама говорила, что раньше, весь дом принадлежал нашей семье, а после революции, нас уплотняли, уплотняли, и уплотнили, до однокомнатной квартиры. Да там, где-то на стенке висит портрет прадеда – якобы Репин писал…
Сухари оказались черствыми, и к тому же совершенно безвкусными, и Людмиле большого труда стоило сгрызть один, да и только для того, чтобы не обижать радушного хозяина. Она уже собралась уходить, как вдруг Олег спросил — Скажите, а вы не обидитесь, если я на вас посмотрю?- Это как же поразилась она?- Ну, конечно же, руками — чуть виновато произнес он и кончиками пальцев прикоснулся к ее щеке. Вначале ей это даже понравилось, его осторожные пальцы бегали по ее лицу, словно невесомая бабочка своими тонкими ножками. Изредка он проводил по лбу, или шее всей ладонью, а потом вновь тонкое кружево пальцев…
Медленными, плавными движениями ,Олег пропускал ее длинные, с чуть заметной рыжинкой волосы сквозь широко раздвинутые пальцы, и они стекали темными ручейками с его ладоней.
Но случайно, бросив взгляд на его лицо, и увидев эти голубые, незрячие, пустые глаза так близко от себя, она почувствовала, что брезгливое отвращение переполняет все ее существо. Наверное, прав был классик, когда сравнивал глаза человека с зеркалом его души.
И вдруг, совершенно необъяснимо для себя, А может быть наоборот ,полностью отдаваясь своей природе- Людмила расстегнула крючки своего платья, и вышла из него, как Афродита из пены прибоя. Что интересно, Олег казалось, совершенно не удивился этому ее порыву, словно просто его пальцам чуть, чуть добавилось работы. Такая его реакция на ее широкий жест еще более озлобил Людмилу, и уже ненавидя его, и брезгуя им, словно раздавленной машинами крысой, она отдалась ему, и даже помогла справиться поскорее со своей одеждой, единственной преградой между ними. С первого взгляда, с его первых движений, Людмила поняла, что она была первой женщиной, которую познал Олег. Но это открытие не принесло ее душе ни малейшей радости. Скорее напротив, вызвало новую, внешне не заметную вспышку ярости.
А позже, лежа на не свежей простыне, и ощущая спиной каждый комок ваты, которой был набит матрас , оглядывая убогую комнату полусонным взглядом,
она заметила на выцветших обоях большой, более темный квадрат, с кривым гвоздем над ним. — А бабонька из собеса та еще штучка, Репин ушел явно не без ее помощи – подумалось ей, и она провалилась в глубокий, без сновидений сон.
Рано утром, когда она уходила, в крохотном коридоре, ее догнало чуть слышное — А вы ко мне еще придете?- Спи, спи милый, конечно приду.- Тогда возьмите ключ, он там, на двери, на гвоздике.- А как же ты?- спросила она позевывая. — Олег помолчал, поднялся с постели, совсем не стесняясь своей наготы, (быть, может, слепым она не присуща) и только присев на кресло возле окна ответил.- А за чем он мне? Вы же, скоро придете, а я в любом случае теперь из дома не выйду до вашего прихода, чтобы нам не разминуться. Я вас здесь ждать буду, в кресле.- Дурачок, да как же ты узнаешь, что это я иду, ведь третий этаж, высоко….- Но он, чуть улыбнувшись, ответил ей совершенно серьезно, словно прислушиваясь к каждому своему слову,- У вас Людмила, каблучки по разному стучат, один звонко, тук, тук, тук, а другой глухо так — тууук, тууук.- Фыркнув, и сняв с гвоздика ключ, она, не оборачиваясь, вышла из квартиры.
Проходя мимо церквушки, она снова фыркнула и с омерзеньем швырнула ключи в грязную, глинистую по-весеннему лужу.
А в маленькой, тесной, однокомнатной квартирке, возле окна, сидел счастливый человек, и улыбаясь, вновь и вновь перебирал в памяти, каждую минуту их случайной встречи, он словно заново переживал ее, одновременно прислушиваясь к звукам, доносящимся из-за немытых окон.
Тучная женщина из собеса, раз в неделю приносившая Олегу продукты, стала замечать, что он ничего не ест, и целыми днями сидит возле окна, а на ее вопросы ничего не отвечая, прикладывает указательный палец к плотно сжатым губам, взывая к тишине, и вновь прислушивается к чему-то….