Про инвалидных мурашей и прочих букашей.
Ионыч
Таракаш Ионыч жил в квартире философа Почкина долгие лета. Жизнь такая доставляла Ионычу мало хлопот, вот только и была забота у Ионыча, как не попасть Почкину под каблук, но он четко знал, зажегся ночью свет, то все бросай и тикай. И ведь знал Ионыч, что Почкин его не специально задавит, а так просто по неведению. Поэтому Ионыч редко по ночам шлялся, предпочитая дневному тараканьему отдыху, полноценное дневное питание. Почкин тоже заботился о Ионыче, он заботливо расставил по своей квартире мышеловки, и таким образом сохранил существование Ионыча в полном покое от мышей. Впрочем, других тараканов в доме Почкина не приживалось, и не из-за плохого питания, а просто из уважения к легендарной личности Ионыча.
Все дело было в том, что в свое время Ионыч вовремя двинул правильную мысль, в голову тараканьего предводителя, и тот малыми потерями смог победить тараканов соседнего дома, которые старались всеми силами оккупировать маленький дом, в котором жили Почкин, Ионыч, свои тараканы и еще куча разных соседей, включая собак, и пошляков в марте — котов.
Вот так и стали уважать Ионыча тараканы, предпочитая общению с Ионычем тупое утыкание мордой в пол, при встрече с Ионычем, потому что больно умный был Ионыч. Так что жил Ионыч в своем пространстве замкнуто, а от рассуждений Почкина, так и вообще стал, как и он философом.
Иногда Почкин приводил, к себе дам. Это время Ионыч ценил особенно, потому что, Почкин целую ночь любил свою подругу, оставляя все, под контроль Ионыча.
В один вечер, Почкин тоже привел мадам. Мадам была внушительная и с мыслью. И не с какой-нибудь, а с претензией на жилплощадь Почкина. Особь женского пола сразу осмотрелась, и приняла суровое решение быть вместе с Почкиным. Постепенно до Ионыча стала доходить мысль о том, что женские существа и тараканы не совместимы. Или — или. Или она или я. И Ионыч вступил в неравную схватку с маргинальной особой женского полу. Тем более что сам Почкин, ничего не замечал в этот период, предпочитая философствования, банальному занятию сексом. Но вот его избраннице было не до отдыха. И как-то раз она застала Ионыча, привычно ковыряющегося в остатках хлеба с маслом, врасплох.
— Как, у тебя тут тараканы. — Гневно завопила дамочка.
— У кого, у меня? — переспросил сонный Почкин.
— Все мне понятно, можешь спать дальше.
Почкин перевернулся на другой бок и продолжил свой сон, а дамочка возгорелась желанием извести ни в чем неповинного Ионыча. И начались его поиски.
— Да где же ты паршивец. Ну, иди сюда, а я тебе хлебушка дам.
Вот хрен тебе, я из убежища своего выползу, даже не мни себе, что дурака нашла. Не пойду. Не зови. Так и просидел Ионыч всю ночь в своей излюбленной щели. Но распорядок питания таракана — это святое. Пусть мир перевернется, пусть меня раздавят, но я накормлю себя, решил Ионыч, и выполз наружу.
Он внимательно вслушался в тишину пространства, и, различив тихое посапывание парочки, решил питаться. Он привычно приполз на кухню, привычно поднялся на стол, и привычно приготовился вкусить заслуженного, как вдруг оказалось, что стол пуст. Вот сука, подумал Ионыч и пополз в комнату, где по его старой памяти должно было быть вкусное, то есть туда, где спали Почкин и его новопоселеная. Степенно поднявшись на тумбочку, Ионыч вновь приготовился к питанию, даже слюну заблаговременно выработал, но. Но и там еды не оказалась. Ах, ты блядь такая, решил Ионыч и с тараканьим криком пополз на дамочку. В это время дамочка видела свой очаровывающий сон, в котором она становилась владетельницей помещения Почкина, а сам Почкин устраивается на работу, деньги приносить, и так сильно её любит, и любит. Любит и любит. Любит и любит.
В это время Ионыч полз в районе самой эрогенной женской зоны, мимо впадины, стремясь заползти на лицо к стерве, и там со всей тараканьей злостью, кусить её в нос. А там будь, что будет. Когда он уже дополз к ненавистной шее, рука Почкина вздрогнула пространство и отбросила одеяло вместе с Ионычем.
Ах ты, сука. И ты туда же! — думал, пока летел Ионыч. — Спелись, значит, снюхались. Вот твари.
Шлепнувшись на пол, Ионыч потерял сознание и очнулся только с первыми лучами Солнца, оттого что в желудке зияла огромная пропасть, и очень хотелось есть.
Кончилась твоя лафа. Приплыли. Валить отсюда тебе надо. Но куда? К своим нельзя, слишком уважают. Значит в лес. Решил — сделал. И выполз Ионыч из квартиры Почкина, оставив лишь долгий сокрушенный взгляд по Почкину. Пропал человек, пропали бесценные мысли, теперь точно на работу устроится, да так ему и надо, пусть свою корову ублажает, а мне здесь проку нет, никакого.
Выполз, значит, таракаш на солнечный свет, и сразу сощурился. Чего здесь так светло. Не порядок. Так ведь видно меня, того и гляди раздавят. В темень надо будет уходить, в темень. И Ионыч совсем обессиленный разлукой с привычным, заполз, в совсем не знакомую щель, и там до ночи проспал, восстанавливая свое поврежденное самоуважение.
К ночи настрой Ионыча выпрямился. Он четко теперь знал, обратной дороги ему нет, а посему поконал в незнакомое. Чем дальше полз Ионыч, тем страшнее ему становилось. Где лес? Где что? И так далее, но ничего философского в голову Ионыча не приходило. Так и полз Ионыч в тупом неведении, пока не начало светать, а вместе с рассветом, он унюхал лесную свежесть. Теперь стану совсем диким, подумал Ионыч и с грустью посмотрел на поселок городского типа, в котором прожил всю свою жизнь.
Но так уж устроены философы, если ими принято решение, то не сдвинуть их, даже падением на них горы. Так и будут стоять на своем, отстаивая свои принципы. Раз уперся, значит конай, подгонял себя Ионыч. И конал же, и как быстро, (А конал от слова конь, к вашему сведению) трусцой своей тараканьей, преодолевая выбитость дороги провинциальной, сметая на своем пути, хрусткие, опавшие листья.
Но вот и лес, и там не надо торопиться, там можно заныкаться в брошенной щели, или во впадине, и спокойно переспать, ненадежный день.
Прополз Ионыч еще метров триста, и остановился. Сквозь деревья, он увидел поднимающийся диск Солнца, и почему-то загрустил. Загрустил по своему дому, по своей щели, по Почкину.
— Ты что завис, таракаш?
Ионыч оглянулся, сзади него стоял молодой мураш, но уже с покалеченностью, в виде обрубленной передней конечности.
— По дому грущу.
— Я тоже по дому грустил, а теперь в коммунарнике тружусь.
— Молодец. Вы мураши молодцы, вы в собою построенных убежищах живете.
— А ты чего, разве не в собой отстроенном жил?
— Нет, мураш. В приватизированном.
— А тогда ясно всё. А хочешь к нам в коммунарник.
— Ясное дело хочу, а как там у вас с философией?
— В том то и дело что идейные есть, но никакой философии нет и в помине.
— Да гомняно вам без меня.
— Тогда пойдем, отведу тебя к нам.
— Конай.
Приползли Ионыч с мурашом в коммунарник, а там работа кипит, аж пар над каждым мурашом вздымается. Попытался таракаш о себе заявить, но ото всюду слышалось зашибу и твою мамку, поэтому мураш отвел таракаша внутрь коммунарника.
— Так, а это что за образина? — спросил поживший на свете мураш при обязанностях.
— Это философ. Выдающийся.
— Публиковался?
— А как же, мои работы все в квартире Почкина остались.
— Молодец. Иди, работай, а ты мураш тоже на стройку.
Мураши покинули таракаша, и остался Ионыч в привычной уже суетливой обстановке мурашиной жизни.
Мураш и дзен.
Сидел мураш на прихолмии, и не думал. Вообще мураши редко думают, им этот процесс вреден. Вот заметки о своей судьбе делать, это всегда пожалуйста, но вот просто сидеть и думать, этого не было.
Сидел он так давно, и не думал. Не думал он о своей мурашиной доли, ну совсем ничего. И чем больше сидел, тем глубже погружался в состояние приближения к блаженству. И лапки свои он ощущал, и усики, и брюшко приятно так щикотит травка. В общем, кайф и муравей сроднились. И так им было хорошо вдвоем, что если бы не извечная тяга мурашей к прекрасному, то и сидел бы так мураш до конца своих дней, но проснулась в нем неутолимая жажда пиши. Жрать хочу, пришла мысль в голову мураша. А, что ты хочешь? Да так, сожрал бы чё. Ну, так иди и жри. И мураш пошел.
Но по дороге напал на него страх. А вдруг, не дойдет он до съестного, а вдруг, кончиться запас продовольствия, а вдруг другие мураши его пайку потребят?
Не хорошо, это, с их стороны, будет. Опять подумал мураш.
Да что же это сегодня со мной, все время, думаю и думаю. Надо к врачу сходить, пусть посмотрит, может, парша какая в голове завелась?
Опять думаю.
Опять. Да что же такое, что ж за наказание. Это вообще свинство какое-то, чтобы мураш, живущий почти по понятиям да думал. Братва не поймет. Не оценит. Надо что-то делать. А все проклятая медитация, не думай, не думай, а потом раз и начинаешь думать, все в голову сразу лезет, да и снаружи показывается, так заметки и оставляешь после себя.
Нет, с таким в коммунарник нельзя, сожрут. Порешат в один миг. А куда же мне? Мне то куда. Может обратно повернуть, да к мамке под бочёк, так, мол, и так, все разведал, все узнал. В боях покалечился. Вот гляди, и приятное дадут.
Ой, да что же это со мной, все время думаю. Нешто это и есть дзен. Нешто пришел? Зачем он мне, что мне с ним делать? С этим гребаным просветлением. За это и сожрать могут. Вот если бы я был философом, тогда другое дело, а так есть уже у нас Ионыч, он гад во всем виноват. Он развратил, он лишил девственности мышления. Вот гад. Интересно я один такой, или чума на нас мурашей, спустилась?
Надо проверить, в самой гуще муравьиника, в массах. А вдруг не один я такой, а вдруг все стали думать. А вдруг еще и помнить будем. Что же это получается? Что мы мураши теперь политику делать научимся? Самоуправляться по личному разумению. Эдак ведь можно и прижизненно со стрекозой закорефаниться. Да велика сила разума, возможно и моего мурашьего. Да брат мураш, тебе бы поуправлять бы еще народом. Да кто же мне дасть. И назовусь я Эразмом, или нет, Софронием. Да нет, имена то все гнилые, с историей, надо такое, что бы по-простому и понятному. Во. Придумал. Я зваться буду Народом. А что, сильное имя. Народное, и не забитое. Вот ведь осенило меня.
— Слышь все, я Народ. Понятно вам. Народ я.
— Ты что разорался паршивец — окрикнул ответно мураша мураш, при исполнении.
— Я Народ. Понятно тебе неуч. И повежливей со мной, понятно.
— Понятно. А чего ты такой напыщенный?
— Так я же Народ.
— Тут у нас, все народ. А ты чем особенен.
— Я думать могу. Безустанно.
— Экак тебя прихватило. Значит ты моральный урод, тебе лечиться надо.
— Это почему?
— А потому, что, нам мурашам раздумья в горесть.
— А таракашам?
— Им в радость.
— Да философия однако.
— Вот и поползли в лекарню, там тебя быстро тлиным восстановят, и опять ты встроешься в правильные ряды, славного мурашиного вьёба.
— Ура! Спасен! — Закричал мураш, приполз к тлиному, и так там обкушался, что душа за него радуется.
— А с умищем, у меня теперь все ладно. Опять не думаю. Как славно нам мурашам-простышам. А думать пускай таракаши будут, на то они и умные до головастости.