Еще, и еще о счастье

1.
Среди прошлогодних запасов ромашки и зверобоя, городских журналов десятилетней давности, поколениями снашиваемой обуви, старых ошейников, серпов, магнитол, детских пупсов и дедовских рукоделий – вся с улицы, с пылу с жару – замираю, разморенная, в прохладной и деревянной тишине, на равных с застекленным бабушкиным портретом отражая облака за окном…
Тлеют вещи, когда-то бывшие частью жизни и мысли исчезают из головы, как исчезает паутинка в траве, если приблизиться к ней очень-очень близко лицом. Мушиный след, трещинки в древесине, оглушающий полдень на расстоянии вытянутой руки… За рамами — которые мыла и я, и моя, и моей мамы мама — звенит разлившийся июль.
…Безмятежные, летние кучевые облака лежат между садами и синью, между детством бабушкиным и моим. Века напролет, сверкает зелень; чертит ласточка, дремлют белоснежные небесные стада… Кажется, или и впрямь чьи-то под ними слышны голоса?… Лето, как данность, стоит над всеми жизнями и всем можно аукаться, как в березовом лесу.
Кажется, все так и было, и так будет вечно и никогда и ничем не закончится теченье пылинок над фанерным дедовым чемоданом. Ослепительный миг длится ровно столько, сколько смотрю. Секунды созревают и падают, как яблоки, и в каждую секунду тысячи пылинок уходят в вечность; облако уже не похоже на себя, и новые ласточки кружат, бабочка мелькает в смородинах и отдаленный поезд стучит и грохочет за косогорами.
Моя жизнь плывет, как эти облака, и грохочет, как дальний поезд, и оседает пылинками на позаброшенных пупсах.

2.06.2005.

2.

Где-то очень далеко есть Острова Зеленого Мыса… Об этом особенно приятно думать, когда в Москве и Подмосковье кончается короткое лето. Когда в рассеянном свете город за два дня до листопада становится похож на рисунок золотом на состарившейся парче, когда вечера становятся короче, но все-таки еще длинны и от чего-то по-особенному щемит сердце… Интересно, бывает ли такое с приезжими? Не знаю.
Певица с Островов Зеленого Мыса приехала выступить в Москве, мы пришли послушать. По одну сторону рампы «мы»: огромный зал, торжественно шелестящая столичная публика, отовсюду видные люди в штатском, VIP места; в сумме — огромные деньги. По другую сторону — креольская бабушка, похожая на осеннее, подвявшее яблочко, взяла микрофон…
…Она пела песни, под которые хотелось танцевать. Она пела за деньги, для того чтобы люди могли танцевать и петь вместе с ней и чудовищно на самом деле было то, что, чтобы услышать ее мы пришли — в Кремль… За два дня до листопада, накануне промозглых дождей, в самом сердце своей умом не объятой Родины, под контролем охранников, перекрывших проходы, мы слушали, как плещут волны об Острова Зеленого Мыса.
Про что она пела?… Не знаю. Может быть, про любовь, и как жизнь то складывается, то не складывается, и волны плещут. Если бы она спросила меня: «чего плачешь, дурочка?» я бы ответила: «потому, что жизнь проходит». Жизнь проходит — а волны плещут. Потому, что в шаге от меня демонстрирует бдительность охранник, стережет полуторатысячный зал. Потому, что музыка имеет привкус любовного пота. Потому, что дважды я ее не услышу. Потому, что мы не понимаем ни слова, и она это знает — настолько, что мне почему-то остро хочется почувствовать, что я не мертвая!… Что я никогда не смогу понять, что значит: думать на креольском языке, и никогда не буду определять место рождения по чертам смуглых лиц. Что в их вселенной небо другого цвета. Что в то же время легкие взмахи чужой музыки: «бесполезно, поэтому — не напрягайся!…» мне знакомы. Что музыканты ее пританцовывают и сейчас я бы дорого дала, чтобы оказаться в каком-нибудь клубе, где можно выпить. Что за стеной мерцает драгоценный осенний свет, что не за горами холода, что дома бестолково и с понедельника работа… И что волны плещут.

17.10.2005.

3.

Слой за слоем, я состою из отраженных мною дней и осколков. Дни приходят за днями, обволакивают осколки и они медленно сглаживаются, теряя остроту, становятся галькой. В некоторых, как древние отпечатки, застыли фрагменты отражений и когда движение души встряхивает содержимое, они иногда оказываются на поверхности и тогда я не знаю, что делать с ними. Так можно смотреть на потемневший деревянный обломок с окончанием буквы, прибитый к берегу: давно уже не корабль, он по-прежнему живая часть стихии. Пройти мимо нельзя. Поставишь под стекло – поблекнет, как воспоминания о побережье. Подернется пылью, потом потеряется… Но пока волны толкают его – сидящая рядом, я тоже часть мира и дня, полного соли, ветров и плывущих кораблей.
Есть люди-энергии и силы, преобразующие испарения в дождь. Есть люди-улавливатели – и формы жизни, расцветающие там, где свет и вода. Есть люди, которым все – материал для создания гармонии, и они по образу и подобию Божьему. И те и эти сочетаются меж собой, как слова: однокоренные, родственные, сложносочиненные, неподчиненные, друг к другу прилагательные; взаимозаменяющие, взаимоисключающие, не терпящие употребления рядом а только в одном – в единицу времени и писчего листа слитые… В их сочетаниях пластичные радуги гармоний, зыбь перемен, тягучее уродство обмана, колыхание молодой поросли, смеющейся собственным отраженьям: образы, наносимые течением жизни, которыми прирастаю. Днями, слоями, осколками… Всему есть время, и место, на которое не посягну: большее проходит мимо.
Необъятное — и я, перебирающая слова на берегу…

9.12.2005.