Про инвалидных мурашей и прочих букашей. (продолжение)

Тропа.

Тропа, тропинка. Дорога муравьиная. Сколько в тебе написано, сколько отметин сделано. Вот надпись.
— Хранись от жуков и блох. Они жрут.
А вот надпись.
— Помни, как тебе было хорошо, с мамкой.
И еще: — Зайди ко мне, завтра, на завтрак.
И вся испестрена тропинка памятками. И записи те о свободе, о вольности, о вечных муравьиных ценностях. И уже и дождь не берет пометки, и под снегом они уцеливают, сохраняя муравьиную мудрость, донося их до следующих поколений мурашей. И все те же это муравьиные ценности.
В принципе, заповедей у муравьев не много: не сожри себе равного, не плюй в лужу, откуда пьешь, трудись, жри, и про память. Как её оставлять, да как ей пользоваться. Подробным инструкциям по памяткам, обучают особо выдающихся мурашей, способных самостоятельно запоминать аж до десяти сообщений сряду.
К таким мурашам, все мураши, испытывают извечно муравьиное уважение. Еще бы, среднестатистический мураш, помнит только свое место в строю, да место кормления. Больше ничего не держится в головке мурашиной. Как не старайся. Не держится и всё. Вот и остается мурашам, делать себе пометки, да заметки. О себе, о, вечном, об общественном.
И появился в их сообществе мураш писатель. Сам он памятью не обладал, но постоянно писал, и перечитывал собою писаное. И так ему это занятие нравилось, что забил он на стройку общественную, да и убрел в даль, записывая собственные размышления. Искать писуна не стали, поскольку в нем не было общественной надобности. Вот и ушел писун в далекое никуда, по самое не балуйся, ушел от муравейника. От родных пенатов. А все почему? А потому что про родину писал. Да увлекся. И писал он, какая она прекрасная, как много в ней всего, и съедобного, и построенного, и самого лучшего. Но к вечеру забыл он о чем были его письмена, да так забыл, что стал писать про обратное. Про то как притесняют брата мураша, как вкалывать его заставляют, как не справедливы бывают мураши вояки, и как больно они кусают своих собратьев. Но и этот труд не утешил писательского дара, стал тот писать про то, как должно быть на самом деле. Вот тут он и набрел на мурашиный коммунарник.
— Ты брат кто? — Спросил писаку, муравей охранник.
— Я писатель.
— А что тебе брат тут надобно?
— Да вот забрел, от тирании мамки, да её приспешников.
— От тирании говоришь. А что это такое? У нас тут слов таких нет.
— А я и сам не помню. Только вот знаю, что притесняют.
— Кого?
— Нашего брата муравья.
— Так ты за правду.
— А как же иначе, за неё родимую.
— Ну тогда вступай к нам в коммунарник. Жить будешь без тирании.
— Спасибо брат муравей. Пойду я внутрь.
— Иди страдалец.
И пошел писатель в глубь муравьиного равенства. И шел он по туннелям, и наслаждался виденным, да писанным. А повсюду были указания о правильности выбора, о верности пути, об освобождении муравьиного духа.
— Как тут славно. — Описал, происходящее с ним писатель.
— Тут писать нельзя. — Услышал писатель, от стоящего в нише муравья.
— А, почему нельзя?
— Тут только вожди пишут.
— А, понимаю.
— Раз понимаешь, то сотри.
Стер мураш написанье своё и пополз дальше. И приполз он в зал советов да заседаний. Подумал он, как это славно, что все могут, вот так запросто в зал мудрости муравьиной вползти. И стал ждать когда кто ни будь сюда зайдет. Но поскольку время было позднее, то мураши не зашли советоваться, а уползли к себе в спальни, да выпив немного тлиного, уснули. Писатель тоже уснул.
С утра, как водиться у мурашей, писатель ничего не помнил. Но по заметкам понял, что он в чужом муравейнике, и решил он восстановить свою память. Стал он кружить вокруг себя, да пометки считывать. И выходило у него, что он есть светоч светлого, да мудрость всего сущего. Удивился мураш, очень удивился. Как же так, да ни ушто это я? Вот я им. А что я им? И стал дальше разбираться в сути самого себя. И чем больше он читал, тем больше он убеждался, нет ничего, да никого, кто бы с ним мудростью своей соревновался.
— Эт я им покажу, как строить надо, да туннели класть. Это они у меня живо разберутся.
И вылез благородный из зала окрылившего безродного, да и пополз.
— Ты что здесь пишешь, здесь нельзя, тут только вожди право имеют.
— А я и есть твой вождь, ты что нюх потерял?
— Нет, но по тебе указов не выходило.
— Да как ты смеешь, кто же по мне указок выпустит, я сам себе указую.
— Вот укажешь, тогда другое дело, тогда пиши.
И вписал указ о себе муравьишко, и стал всем указания давать, да лозунги двигать. И так к нему привыкли все, что перестали ему удивляться, и смотреть как на дурака. Но жизнь берет свое. Точнее берут её другие. К полудню, обнаружили муравьи тело писателя.
— Там лежит тело бездыханное.
— Какое тело. Почему лежит?
— Убили.
— Кто?
— Не известно.
— Как?
— По затылку, чем-то твердым. Так и проломили чешуйку на черепушке.
— Так. Учиним по этому делу сыскную, да найдем убивцу. А то если муравей муравья да убивать будет, какой же это коммунарник? Ладно если сожрать, а то так убить. Хм.
— Так точно.
— Вот ты, ты с белыми лапками, подь сюда. Будешь сыскным. Понял?
— А за что?
— Лапки у тебя чистые, ты их не замарал. Тебе и сыск возглавить.
И возглавил муравей с белыми лапками сыскное дело. Но с чего начать. Как вычислить тайного убивцу? Навыка то нет, да и опыта тоже. Не понятно. И пошел муравей к пчелам, лесным, диким, поэтому живущим не по правилам, а так. Как им заблагорассудиться.
— Слышь пчела, как вы сыск ведете.
— Какой ссысск?
— Ну, если у вас в дупле, кто кого порешит, как вы сыскиваете того?
— А это. Дело шьем.
— А кому?
— Да какая разница кому. Шьем и все.
— А потом?
— Какое потом. Мы мед добываем, да жрем его.
— Нет, а что вы с тем делаете, кому дело пришили?
— Ах, с этим, мы его осужжждаем. Всем ульем. А потом он две нормы меда в кишке приносит.
— И все.
— И все.
Понял муравей, что дело надо шить. Но кому? Кто крайний? Может тому обрубку, у которого пол туловища нет. А что, он безобидный, лежит себе да стонет. Нет так нельзя. Надо поздоровее выбрать.
А в муравейнике тем временем свои разговоры велись.
— Слушай брат, тут мураша, брата порешили, слыхал?
— Слыхал. И вот изверги, даже есть не стали.
— А может, у того мясо говенное было?
— Да как знать. Мы ж тёмные, кто нам правду скажет.
— А может он вождь был, и его как вождя пришибили?
— Может и так. Тогда это дело политическое. Нам все равно правды не будет.
— Да отчего же. У нас в коммунарнике, все правду узнают. С утра.
— Ну, с утра. Это и своим умом докумекать можно. Ты паши, работай. А то совсем отбились, падлы.
Приполз сыскной мураш в муравейник, да дознание стал вести. Кто видел, что слышал, кто его писанки нюхал, и не было ли в них скверны о других вождях.
— ты мне в глаза смотри, падла, совсем распустились, рабочие, я тебе покажу мурашиную мать, ты мне всю правду расскажешь.
— А я что? Я ни что. Я же в лесу был. Стройматериалы брал, да работал ими.
— Врешь. Все врешь скотина. Ты приставной агент из мамкиного муравейника. Ты агент. Я все по нюху чую. У меня нюх на таких как ты. Ты наших вождей жизни лишать удумал, что бы в том муравейнике выслужиться. У сука. Взять его, отвести в жральню. Да с тлиным мне приготовить. А то никакой сознательности.
И стали исчезать мураши, тихо так. Незаметно. Пойдут к сыскному, мыслями поделиться, да не приходят больше. Стало коммунарник растрясать слухами. Что лютует сыскной. Совсем всех без разбору жрет, поедом жрет, без следствия. Надо бы ему самому ответить. Может он сам и есть тот падла, что вождя, да по темечку? Но эту версию сразу отмели, так как жрал же он братанов, жрал ведь.
Но наступило утро, и мураши поднялись на работу.
— Ко мне падлы. — Бросил клич сыскной.
— Да пошел ты. Нам норму перевыполнять. А ты так без дела сидишь тут. Совсем зажрался.
— Да как вы смеете?
— Смеем. Мы ж ничего не помним.
— Как не помните? Это что за разговоры. Это как так? Это ж агитация! Всех к стенке поставлю!
Но злобно смотрели на сыскного мураши. Хоть и покалеченные они были, но тоже завтрака хотели. Сомкнулся круг, взвизгнул герой, и мерный хруст, хруст, хруст раздался в кругу. Так закончил свой век сыскной мураш. А что спросите вы насчет писателя? А отвечу, забыли они его, забыли.

Мурашка-замарашка.

Тяжелый труд у муравья. Тяжелый и неблагодарный. Да и много их муравьев то, очень много, так много, что на всех тлиного кайфа не хватает. А всякий знает, нет кайфа, так на хрена вкалывать. Вот и задумался мураш, как ему жизнь свою улучшить, да как к тлиному поближе стать. И стал он себя смотреть, и так повернется и так, и лапки рассмотрит. Но нет ничего выдающегося у него. Ни сзади, ни спереди. Но была у него твердая вера в свою, неспроста родимость на свет. И стал, мурашка думать, что же у него еще есть.
Должно, должно быть что-то. Но вот что?
А почему у меня нет хвоста. Вот у птиц есть, у кузнечиков есть, и у других тоже есть. А меня нет. И у других мурашей нет. Странно, может это отличие какое, может так из-за длительности развития происходит. И пошел мураш советоваться.
Пришел мурашка к самому старому муравью, и спрашивает того.
— Как ты видишь историческую оправданность в отсутствии хвоста?
— Вижу, но плохо. А что? У муравьев хвоста нет. Зачем нам хвост. Мы же не обезьяны. Мы муравьи, а муравей безхвостатая особь. Так всегда было.
— Но как же так, это просто не возможно. А эволюция.
— Так это у Дарвина. Она нас не касается. Иди, работай, и поймешь.
— Мне разобраться в этом надо.
— Ну так разбирайся, только чушь все это.
Стал мураш строить логические выводы. И все стройно у него получалось, грамотно. Если нет хвоста у мураша, значит есть у него развитие, если есть развитие, то зачем работать, если не работать, то можно отдыхать и развиваться. Но если развиваться, то, что должно отпасть еще.
Так провел мураш первую половину дня. Думал он усиленно, активно, и вот стал вдруг сам с собой разговаривать.
— А все же брат мураш, должно что то измениться в тебе, не можешь ты быть одновременно, и хвостатым и высокоразвитым.
— Да, нет же ерунду ты говоришь. Твое развитие не зависит от той или иной конечности. И даже прямоползанье, не является, таким уж достижением.
— Да отчего же. Если муравей ползет прямо, значит он ползет по делам.
— Так то оно так, да вот только далеко ли он уползёт. Что нет ответа?
— Есть. Есть ответ. Далеко. Сможет. Преодолеет.
— Ну а если ночь его встретит в пути.
— И ночь мураш преодолеет. И не страшна ему ночь.
— Так ведь не ползает по ночам мураш.
— Это только еще одно доказательство четкой дифференциации муравьиных потребностей.
— Да не подтверждение это.
— Не перебивай, твоё умственное развитие этого не позволяет.
— Как же не позволяет. У меня хвоста нет?
— Нет.
— У меня понятия есть?
— Есть.
— Как же мне нельзя. Кому можно? Тебе что ли.
— Да я это ты.
— Как же. Ты это происк.
— Какой происк?
— Происк пережитка. Хвоста. Ты не я. Я не ты. Ты не согласный.
— А какой?
— Ну, ты это… ты плод, моего воображения.
— А может это ты плод моего воображения?
И стоял муравей посреди тропы муравьиной, и сам с собой спорил. Пока его не заметил жук падальщик. Подумал жук, вот муравей. Вот еда. Сожрать. Сожрать его надо. Жрать. ЖЖЖЖ. И сожрал философа.

Дунь-дзы Дзень.

И в жизни мурашей бывают аномалии. Вот какую историю пришлось пережить странствующему муравью.
Урожден был мураш в далеком крае, не видимом отсюда, не только глазом, но даже и умом. Далеко это. Очень далеко. И странный мураш вылупился, странный до удивления. Не спал мураш. Ни днем, ни ночью. Никак уснуть не удавалось ему. И ведь помнил все гадюк, поправлял всех, говорил, что по-другому было, на самом деле. Видя такую странность, решили мураши сожрать его, и стали стол готовить, да ласково так заговаривать с мурашом. Но мурашка давно знал, поменялся с тобой тон разговора, значит, сожрут, значит выбился ты. Значит скоро кирдык тебе и твоей памяти. И понял он, что валить надо. Быстро. И побежал он быстро, да подальше. Но куда бежать? Ничего в этом мире не было ему знакомо, ни что не прельщало его, кроме своей испоганенной ненужным, жизни. И вот он бежал, в неизвестность, в страшную неизвестность, но все же не в желудки сородичей, что само по себе было конечно приятно, но с другой стороны, пугало своей неопределенностью. В общем, бежал мураш. Бежал, не оглядываясь из своего отечества, и пытался понять, как же так, за что же это так ему досталось.
Но сколько он ни думал об этом, ничего вспомнить не мог. К концу третьего дня, своего побега, мураш остановился. Ему хотелось, есть и спать. Он поел. Он поспал. И продолжился его путь. Точнее говоря странствие, но поскольку мурашам нет надобности, совершать далекие пешие прогулки, то и слова в их словарном запасе такого не находилось. Вот так и брел наш мураш по местности неизведанной, в летописях не записанных. Шел он шел, да и набрел на братство мурашиное. Приняли его радостно, ибо все они покалечены были чем-то, а скорее всего кем-то. И стали мураши спрашивать, кто он, да и по какой части, дело его приходиться. А он им.
— Я мураш с памятью, а потому неугодный властям. Мне намекали, мне давали внюхать, но я не соглашался. Так всю правду и высказывал. А мамке это не понравилось. Вот я и стал философом.
— Да, тебе пришлось — соглашались мураши. Зауважали они политического, и ну ему тлиного таскать.
Так шло время мураша. Дни сменяли ночи, ночи дни, а он все время помнил.
Пришел к нему как-то раз нюх потерявший мураш, да историю свою рассказал: я говорит раньше знатью был. У меня в подчинении триста муравьев-работяг было. Я ими управлял. Хорошо управлял. Они меня любили, уважали значит, но потом перевели меня на тлиное, а я и ну хлебать без памяти, все подряд. Вот нюх у меня и отбило, на хрен.
— Бывает — утешил его памятливый мураш.
— Да уж, это точно. Но вот привыкнуть к жизни рабочей никак не могу. Не получается.
— Да брат, ты никак сластолюбец?
— А как же. Сласть как люблю власть.
— Так властвуй здесь.
— Да не, мне нельзя, у меня от тлиного крышу совсем пробило, так и сыпиться туда разное. И вообще ты кто, и что я здесь делаю.
— Ты мураш, бывший начальник, а теперь ты ни кто. Понял?
— Как ни кто, я же мураш.
— Все мы тут мураши. Ступай ка братец, твоя смена вкалывать.
И ушел от него мураш, с пробитой крышей. И задумался вновь памятливый мураш. Может и ему тлиного обожраться? Станет как все, таким же. Как все. И не будут на него коситься, что помнит. И пошел мураш к раздаче тлиного.
— Мне большую порцию. Я по разнарядке.
— А кто тебе разнарядку выдал?
— Я сам.
— А, ну тогда держи.
Вмазался мураш тлиным, по самое никуда в небалуйся. И стало ему хорошо. И снова он уснул, как и тогда, когда устал от бега.
— Ну что зашибись тебе братка?
— Мне еще, да двойную, пожалуйста.
— А разнарядка у тебя есть?
— Не помню.
— Ну, тогда держи.
И натлинился мураш до беспамятства, так что у него совсем крышу снесло. И за это его стали уважать мураши.
— Ты смотри, он же стал такой же, как и мы.
— Кто?

Мураши-кидаши.

— Я работы не боюсь. Только устаю от неё очень быстро.
— Тогда тебе по политической части пойти надо.
— А как это?
— Это не туловищем работать, а исключительно головой.
— Эт я могу, эт всегда, пожалуйста.
— Ну, так иди.
И пошел мураш по политической стезе. Пришел он к начальству, и говорит.
— Я политик.
— Да?
— Да.
— А, что тебе от нас надо?
— Как чего? Работы политической, так что бы головой дела двигать.
— А, это. Так, пожалуйста, этого добра у нас навалом. Вон видишь камень?
— Вижу.
— Ну, так и двигай его.
И стал мураш двигать камень. Подошел к нему, уперся лапками, и ну его двигать. Все ему нравилось, и головная работа, и упорство, вот только куда двигать не сказали. Приходит он снова к начальству, и спрашивает:
— Куда двигать то?
— А, это ты опять. Да. Так значить, ты вперед его двигай.
— Так я его вперед и двигаю.
— Ты упирайся сильнее, да глупости не спрашивай. Отработал смену, и за едой. А то куда, да почему. Все вперед.
Еще мураш подвигал каменюгу с недельку, но потом смекнул, что, что-то не так. Но вот что понять не мог, а пойти к начальству было ему зазорно. Вот так и пришел он к своему старому знакомому.
— Слышь паря, я тут по политической части себе такую головную мозоль натер, что самому не приятно её волочить.
— Да. Странно. А что ты делаешь?
— Я двигаю.
— Это правильно. Политику всегда двигать надо. А то, как же иначе? Иначе никак. Ты паря свисти к политике, и дальше её двигай. Понял?
— Понял.
И вновь пришел он к камню. И вновь стал долбиться об упрямое. И так ему это опостылело, что хоть обратно его на место ставь. Но нельзя. Не такие мураши, они гордые. И вот к концу месяца понял мураш, что двигай, что не двигай, проку нет. Одна мозоль. Да и та головная.
Что же мне делать, и к другу нельзя и к начальству хода нет. Может мне обратно в кучу? Но нельзя, не поймут. Скажут, ты политический лидер, на тебе все и вся крепится, так что иди и двигай. Так что же мне делать?
— Что, что. Давай к нам присоединяйся, мы тут неправильных таракашей отжираем.
— А как это?
— Ну не согласных, не правильных, не таких как мы, мураши.
— А что, звездато. Пусть так и будет.
И прибился мурашка к мурашам-кидашам, жрать неправедных таракашей. И так ему это дело понравилось, что он стал идейным. То есть познал он, как это чужака загрызть, а потом с такими как он, это дело обсуждать.
— Ты рогача правильно мочканул. Он без понятий был. Не наш.
— Точно излагаешь. Верно.
— Красиво оворишь.
— Да и ты тоже мушку правильно перегрыз, она не по правильному жужжит.
— Вот нам все наши знания да в наш темный народ.
— Да братан, тут ты прав.
И понесли истину мураши в народ. А народу понравилось, и про стрекоз, что не святые, и про таракашей, что жрут, все что не попадя, и про вообще политику кидашей. Стали меж себя мураши перешепетываться, стали выяснять, кто и когда не правильное делал, или словесно ляпнул. Говорили меж собой, да потихоньку стали кидашам трепаться. А кидаши быстро смекнули, что новое поле чистки открылось, и стали они своих же мурашей чистить от лишней жизни. Чистили они по правильному, по политическому, по руководству написанным.
— Ты говорят, на прошлом, отметку делал?
— Делал.
— А о чём?
— Да так вообще, чтобы знать, помнить.
— А что ты собирался помнить?
— Ну, так вообще, свою жизнь, дела, приятное и не очень.
— А больше ничего не описывал?
— Да как знать. Не помню уже.
— А где твоя пометочка?
— Да не помню я уже, где она.
— Врешь, врешь как последний прусак.
— Да не вру, что б меня жук сожрал.
— Ладно, ступай пока, да слышь, ты заметочку свою ищи, а то к завтрему тебя очистим.
И так вот методично всех мурашей шерстили. А те понять не могут, чего от них хотят. Может удвоение нормы выработки, или увеличения сбора тлиного? Не понятно. Стали мураши суетиться. И главное усердствовать в работе. И чем больше вкалывали, тем больше уставали, и тем больше их кидаши шерстили. Совсем невмоготу стало мурашам.
— Они нас что, за придурков держат? Сами нормы не блюдут. Не вкалывают, а вид уставший, всё ходят, выспрашивают. Вон и с перебитой лапой, мураш пропал. А может мамкины агенты? Смотри здоровяки, какие, так и брызжут силой. Может, навалимся, да подпитаем себя питательным?
— А чё, навались мураши.
— Вы чё совсем нюх потеряли, на нас, кидашей, мусор крошить, грязью нас обляпывать.
А в ответ им был мат мурашиный, да хруст челюстей. Так вот и закончилась кидашиная эра, а ведь не плохая у них была задумка. Все так смачно сходилось, и про таракашей, и про жучар. Да вот только про мурашей не вписалось.