неисполненное

НЕИСПОЛНЕННОЕ

— Не надо ко мне прикасаться, — сказала она.
— Почему?
— Мне не нравится.
Я отодвинулся от нее, и демонстративно оттащил свой стул в сторону.
— Вредная ты, Анька, — сказал я. – Заладила свое «не надо». А если мне хочется?
— А если мне нет?
— А если да?
— Хватит, я тебе сказала и все! Давай лучше еще выпьем.
— Пожалуйста. Какая может быть у меня еще роль, кроме спаивания несовершенно летних?
— Мне скоро двадцать один!
— Вот! По американским законам, ты еще девочка!
— Ля-ля! Мы в России. И по законам из нас двоих спец я! И потом, я давно не девочка.
— И как давно?
— С шестнадцати лет.
— И много их за эти годы?
— Не надо! Ты хорошо знаешь, что только один. Андрюшечка!
— И больше ни-ни?
— Ни-ни! А мне больше и не надо! Видел такую рекламу? Со штангистом перед КВН?
— Доводилось.
Я снова протянул руку, и пробежал пальцами по плечу.
— Убери!
Моя рука соскользнула на бедро, и успела сделать по нему пол-оборота, прежде чем Анька скинула ее, больно ущипнув.
— Сказала же! Руки прочь!
— От Вьетнама?
— И от Вьетнама, и от моего тела.
— Сие невозможно есть.
— Это почему же?
— Хочется?
— Чего?
— Кого. Тебя.
— Больно много хочется!
— Ну, ты не такая уж и большая.
— Убери руки, и давай спокойно выпьем!
— К вашим услугам.
Я налил в рюмки вязкое, острое своей свежестью вино. Его запах вызвал у меня тошноту: организм изо всех сил сопротивлялся алкоголю. Я сжал зубы по плотнее, и сделал выдох.
— Кто-то собирался пить со мной на брудершафт?
— Их бин, я-я! Дас ист фантастишь! Наш предыдущий переход на «ты» был не корректен, и не засчитывается судейской коллегией. Вздрогнем, господа и дамы!
— Вздрогнем!
Мы выпили, и, задавив в себе резким сжатием мышц живота рвущееся обратно вино, я чуть придвинул ее к себе.
— Без рук!
— О-кей!
Мои губы сначала легко, словно приобнимая, коснулись ее губ. Потом чуть сжали их, и тут же – приоткрыли. Я обхватил девушку руками, и прижал ее лицо к себе.
— Не надо, — шепнула она, но не вырвалась, а лишь чуть вздрогнула телом.
Но я уже целовал ее совершенно бесстыдно: пробираясь внутрь, цепляя языком ее язык, втягивая его и лаская. А моя рука, чуть тронув женское бедро, скользнула по животу, и остановилась на груди. Пальцы промяли свитер и майку, вжались в сосок. Аня опять вздрогнула, и чуть подалась вперед, ко мне. Моя рука быстро опустилась вниз, и резко вошла под одежду. Теперь я ощущал ее тело подушечками пальцев. Аню пробил легкий пот, а ее сердце ввинчивало в мою руку свой каждый удар. Я подхватил девушку и перенес на постель…
Мне нравилось то, что, отдавшись однажды, пусть даже в состоянии легкого подпития, она не делала потом вид, будто случившееся непростительная ошибка, глупость, мимолетный всплеск эмоций и так далее. Более того, она не пыталась замалчивать каких-то тем: например, ее любви и будущей свадьбы с Андреем. Говорила о нем всегда хорошо и легко. Если даже где-то, например, в постели, мы оказывались с ним чем-то похожи, она, смеясь, говорила об этом. Но, будучи тактичным человеком, никогда не проводила сравнения в чью-то пользу. Мы оба были ее. Каждый занимал свое место, и выполнял свое предназначение.
Мое, если смотреть поверхностно, было, так скажем, удовлетворением естественных сексуальных надобностей. Все-таки Андрей жил в Петербурге, и бывал в Воронеже только раз в год. Молодая же женщина, да еще с Аниной возбудимостью, нуждалась в физической стороне любви значительно чаще. Но этот аспект был все же внешним. Вторичным. Первичным было чувство.
Назвать его любовью было бы ошибкой. Она никогда и не называла это любовью. Мы не пытались по настоящему объясниться ни друг с другом, ни, по крайней мере, я, даже перед собой. И за это я тоже был ей очень благодарен. Меня коробит, когда приходится выдавливать из себя слова любви, лишь бы лежащая рядом девушка получила суррогат полноценных отношений. Люди составили себе клише этих «полноценных отношений». Клише любви. И боятся не соответствовать своим представлениям. У меня другое клише. Я все время мечтаю об искренности. Или, как я часто говорю, сексуальной дружбе. То есть, вы друзья, у вас есть общие интересы, взгляды, вы дорожите мнением друг друга, и плюс к этому, вы достаточно гармоничны в постели для получения взаимного удовлетворения. Часто так живут вполне счастливые супруги. Но у сексуальных друзей есть одно важнейшее отличие: они спят с другими партнерами, да еще и испытывают на стороне яркие чувства. Друг с другом же они делятся этими чувствами, рассказывают о своих переживаниях, спрашивают совета, и между этим занимаются сексом.
Я рассказывал Ане, как и почему я развелся с Ирой, моей женой. О том, что, наверное, до сих пор люблю ее,(если вкладывать в глагол привычное понимание смысла слова), но не вижу смысла продолжать мучить своими похождениями. Аня рассказывала мне о перепадах их отношений с Андреем. О том, как пару лет назад они даже страшно поругались, и пообещали друг другу переспать с кем-то еще. Но ни он, ни она не выполнили обещание, а вместо этого через два дня, бросив работу и учебу, примчались в Москву, где целую неделю носили друг друга на руках, живя у Аниной сестры в вчетвером в однокомнатной «хрущевке».
Я не заменял для нее Андрея. И я не оттеснял его. Хотя Аня рассказывала, что когда они встречались последний раз, Андрей с грустью признался: «Ни к кому тебя не ревновал, а к Саше ревную. Ты слишком часто говоришь о нем». Его не так уж и волновало, спит ли она со мной. Он знал, что Аня любит его. Но он немного жадничал за ту каплю чувств, что упала на меня вместо него. На те улыбки и смех, что достались мне, пока он был в тысяче километров от нее.
Один раз она обиделась на меня, когда я сказал: «Конечно, на тебе бы я не мог жениться». Просто ляпнул, болтнул в ходе разговора. «Почему?» – насторожилась она. Я бы мог сказать: «Потому что не люблю тебя», но это было бы еще более грубо, и я ответил: «Потому что у тебя есть Андрей. Он лучше».
А он и правда был лучше, с его легким, почти невидимым на лице смехом, застенчивой пластикой, и ударами струн любимой гитары в глазах, звеневшими даже тогда, когда ансамбль оставался далеко на севере. Он был гитаристом. Был рокером. Не фальшиво хипповым, скуренным или «обдолбанным», не кичливо гордым, и навязчиво демонстративным, а действительно рокером – человеком, идущим путем внутренней свободы. Человеком, у которого было две границы в жизни: его музыка, и его любимая Аня. Он мне нравился. И по ее рассказам. И по его письмам, которые он писал ей много лет, и которые год от года становились все тоньше и по-хорошему проще.
Он понравился мне, когда приезжал к Ане в гости, и мы сидели долго втроем на полу, пили вино, и играли в карты. Он часто чуть запрокидывал голову, и легкий смех соскальзывал к нам. С ним было хорошо. Мне даже едва не стало перед ним стыдно. Но стыд так и не родился во мне, когда я пожал его руку. Он был слишком хорош, чтобы я мог претендовать на его место. И он был слишком свободен от страхов за свою любовь. Она вросла в него.
Но все-таки Аня обиделась. Чисто по-женски. Ей показалось, что в какой-то мере я выставил ей оценку. И эта оценка была «неуд». Но я не ставил оценки. Я не был учителем, и даже не был ее парнем. Я просто обозначил ситуацию. И она заключалась в том, что я бы на Ане не женился. Вовсе не потому, что она плохая. Просто я бы не хотел этого делать. Ведь у нее был Андрей. И я тоже имел право на такую любовь.
В постели Аня была, как принято выражаться, страстной женщиной. Я только начинал ее целовать, и она уже извивалась, выныривая из одежды. За несколько секунд Аня, словно, выворачивалась наизнанку, становясь из веселой и легкой, — сильной, немного яростной и требовательной. Ее плоть буквально втягивала в себя, и Аня с первых же секунд содрогалась от судорог оргазма. Но это была лишь прелюдия. Чуть расслабившись, она вновь наполнялась силой, и ее бедра начинали круговые подталкивающие вперед движения. Ногти врезались в спину и терзали, требуя и требуя. Аня стонала, всхлипывала, иногда захлебывалась собственным желанием, потом с силой выдавливала его при очередном оргазме, и, снова начинала хотеть. Я мог довести до изнеможения ее ноги, руки, дыхание и сердце, но никогда – ее страсть. Облитая моим и своим потом, усталая, она лежала рядом тяжело, почти по мужски дыша, и я старался не двигаться в те несколько минут, пока ее дыхание не становилось легким. Если в эти минуты я хотя бы чуть прикасался к ней, оргазм вновь врезался в Анино тело, и она ногтями притягивала меня к себе, заставляя начинать все сначала.
Я познакомил Аню с Ирой. Ира приходила ко мне, потому что любила меня. Да и я любил ее. Хотя с Ирой мы тоже были друзьями. Развод не разлучил нас. Он лишь определил наши позиции. Я не был верным мужем. Точнее, я был на столько неверным, что называть меня мужем было просто нелепо. Мне было стыдно за себя, и обидно за Иру. Всякий человек имеет право на чувство собственного достоинства. Когда тебе изменяют два раза в неделю, это чувство страдает. Но если ты развелся с тем, кто тебе изменяет, уже ничто не запрещает тебе любить этого человека. И Ира любила.
Сначала она страшно злилась и обижалась на меня. Но потом, когда первый шок от развода прошел, ей тоже стало легче чем раньше общаться со мной. Она больше не была обязана ревновать. Она могла отвечать мне тем же, и спать с другими. Она вообще могла найти новую любовь. Теперь ее выбор был свободен. Просто, я и был ее свободным выбором.
Ира знала, что я сплю с Аней. И Аня знала, что Ира об этом знает. Но им бы никогда не пришло в голову обсуждать нюансы моих с ними интимных отношений. Хотя, смеясь, девушки вполне могли пройтись языками по поводу каких-то моих слабостей или пороков, и подразнить меня, обсуждая, например, разведенную в квартире грязь.
— Ты потом опять женишься на Ире? – спросила меня как-то Аня.
— Мне кажется, да. Просто было уже очень сложно и обидно за нее.
— Но ты же мог перестать изменять.
— Наверное, мог. Знаешь, есть такая дилемма: что лучше, думать все время о женщине, вожделеть ее, или переспать и забыть о своем влечении?
— Для жены любой вариант плох.
— Но если выбирать?
— Все таки переспать и забыть. Но разве ты забывал?
— Иногда. Но не всегда.
— Тогда к чему эта дилемма?
— Не знаю. Что-то вроде самооправдания.
— То есть, раз идеала я все равно не достигну, то и вообще хорошим не буду?
— Типа того.
— Знаешь, если бы ты постарался быть хорошим, а не бежал вслед за своими дурными наклонностями, Ира была бы тебе благодарна. И вполне простила бы тебя, когда ты иной раз не сумел бы держать себя в руках.
— Я понимаю. Я все это понимаю. Ты бередишь мне рану, или мозоль, что там угодно.
— Мозоль.
— Но я уже развелся. Я уже пошел на поводу у слабостей. Можете плевать все на меня.
— Ой, какие мы самоуничижительные!
— Ну, хватит. Ты сейчас меня все равно не перевоспитаешь.
— Я и не собираюсь.
— Ты моложе меня на двенадцать лет.
— Типа, я жизни не знаю, и пороха не нюхала?
— Типа, да! – и я стукнул ее подушкой.
— Ах, ты! – она вскарабкалась на меня, и начала трепать щеки. Пара минут борьбы, и мы снова ласкали друг друга.

Это случилось в Абхазии. Я метался на грязной перепачканной илом простыне. Похмельное давление разрывало мне голову. Сердце перехватывало щетинистыми паучьими лапами. Регулярно кукарекавший за окном петух, ввинчивал мне в мозг тонкий длинный алюминиевый шуруп ярко серебристого цвета. Я умирал, и никак не хотел умирать. Каждые полчаса я сбегал по скрипучей деревянной лестнице вниз, залетал на кухню, и, открыв холодильник. Быстро отхлебывал из одной из многочисленных бутылок «Пепси» и «Коки», наполненных дешевым местным вином. Два-три глотка чуть разгоняли кровь в голове, и освобождали место для бьющегося сердца на несколько минут. Затем боль приходила вновь. Влажная абхазская ночь пеленала тело потом, и я со стоном крутился на простыни, ожидая лишь одного – утра, когда будет можно купить на маленькой, уютной как городская булочка площади, очередную баклажку с вином или самодельным коньяком – чачей. Запой вошел в критическую фазу. Я выпивал больше, чем успевала переработать печень до очередного приступа боли.
Кто-то поднимался по лестнице. Скрип под чужими ногами скукожил сердце. Но походка была легкая. Это шла Лена.
— Тебе плохо? – спросила она.
— Да.
— Хочешь, я побуду с тобой?
— Не знаю. Мне кажется, я сдохну. Прямо сейчас.
— Я сяду рядом?
— Давай.
…Первые несколько дней в Абхазии я не пил. И высокая, худая женщина с двумя детьми, снимавшая комнату ровно подо мной, не вызывала у меня ничего кроме усмешки – ломанная пластика, рваная улыбка, и совсем не похожие на нее, нежные ласковые дети. Потом был вечер, где две приехавшие из Самары татарки, постоянные гости у старика-армянина, решили перезнакомиться поближе. Активная громкая карлица с замашками массовика-затейника и рослая яркая красавица, с вечно надменным, неприступным видом, до последнего дня чуравшаяся мужчин, как приезжих, так и местных, — они собрали нас, пятнадцать квартирантов, вместе, и мы отправились все на ту же маленькую площадь, (где я потом покупал вино), в одно из абхазских кафе. Сначала я сделал лишь пару глотков вина. Но мне показалось, что оно слишком слабое, и очень вкусное. И я выпил стакан. А потом мне было уже хорошо, и я пил без остановки. Лена тоже пила. И еще она улыбалась мне. И я подумал, что во всем доме только я один могу называться «свободным мужчиной». И разве то, что ее пластика ломается, говорит о том, что ей не нужны эти свободные мужчины? Свой риторический вопрос я воплотил в медленные танцы, и нашептывание всякой чепухи на ухо. Скоро мои руки были уже там, где просто так рукам быть не дозволяют. Ночь казалась предопределенной. Тем более, что проблем с местом не было: приехав, я сразу снял себе всю комнату на одного. Я не люблю подстраиваться под чужой график, да и в случае подобном случившемуся, не испытываю желания убеждать кого-то погулять пару-тройку часов для предоставления мне сексуального карт-бланша.
Впрочем, среди всех этих танцев, уже собравшись уходить с Леной к старику-армянину (в первый вечер поинтересовавшемуся у меня, снял ли я женщину, и которому со стыдом пришлось говорить, что я приехал загорать и купаться), я обнаружил рядом с собой еще одну Лену. Она приехала откуда-то из-под Полтавы вместе со своим отцом, с утра до вечера чего-то чинившем во дворе или качавшим дряхлеющую, но сухую и крепкую мускулатуру, и сыном. Лена была кукольной блондинкой невысокого роста, с уютной кругленькой грудью, глазами решившей что-то купить базарной торговки, и милым, но каким-то «дешевым» хохлацким говором. Этот говор пьяно сообщил мне, что я мог бы сделать выбор и получше, чем длинная жердь с плоской грудной клеткой и явно костлявой задницей. Я ответил, что выбор был сделан от безысходности, и от нее я просто не ждал взаимности, и после этого мы, задержавшись после танца у оркестра, перелезли через заборчик кафе, и убежали домой, ни с кем не прощаясь.
Потом мы долго стояли на крыльце комнаты. Я целовал ее и шарил руками по груди и бедрам. Лена несколько раз убегала внутрь: смотреть, спит ли сын. Отец спал точно: сап его, получившего хорошую нагрузку тела, был слышен даже на улице. В конце концов, когда ее трусики стали до неприличия мокрыми, а я уже готов был начать тереться о нее, не снимая своих многокарманных шорт, она сунула мне в руку презерватив. Я хотел, было, отказаться, но Лена почти трезвым голосом заявила громкое «только так или никак», и я стал судорожно разрывать зубами скользкую, выпадающую из рук упаковку. Потом она повернулась ко мне спиной, и, постанывая, стала ласкать себя рукой между ног. При этом Лена чуть приседала, а ее вторая рука обнажила из под майки грудь, и гладила ее. Несколько секунд я смотрел на женщину, чуть отстранившись, набирая в пьяное тело возбуждение, затем подошел к ней вплотную и, расстегнув ее шорты, стянул их вместе с трусиками вниз. Она переступила через одежду, и сама скинула майку. Обнажившись, Лена продолжила ласкать себя, лишь поменяв местами руки.
Подойдя ближе, я положил свои кисти на ее, и начал движения вслед за Лениными руками, слегка усиливая нажим. С каждым маленьким кругом наши пальцы, ласкавшие ее между ног, погружались все глубже. Наконец, движения перестали уже быть кольцевыми, а напоминали скорее нежный русалочий хвост, извивавшийся внутри женщины. Она застонала, и присела слишком глубоко: у нее слабели от возбуждения ноги. Тогда я придержал Лену снизу и, чуть подтолкнув к перилам крыльца, положил ее на них грудью, а сам быстро надел презерватив.
Дальнейший секс вряд ли можно назвать возбуждающим – алкоголь притупил мою чувствительность, и после того, как Лена уже пару раз пронзительно, с присвистом выдохнула из себя оргазм и расслабилась, лишь тактично ожидая меня, я никак не мог кончить. В это момент кто-то подошел сзади.
— А-а, понятно, — сказала высокая Лена с ломаной пластикой. – Вы вот где. Ну, ладно. Не буду мешать.
— Ничего, — ответил я. – Ты не мешаешь.
Лена из-под Полтавы молча качалась в такт моим движениям. Мне показалось, что она уже спит.
— Ты закончишь? – спросила высокая Лена.
— Ты же видишь: пьяный, не могу.
— Тогда бросай. Это первичная импотенция.
— Слушай, не смущай девушку. Иди.
— Во-первых, она спит. Во-вторых, она шалава, а не девушка.
— Ну, вот. Оскорбления. Иди! Я сейчас к тебе приду.
— На что ты годен? Придет он!
— Иди ты на фиг, — я отстранился от Лены. Возбуждение полностью ушло. – Ладно, уйди ты на минутку!
Когда она ушла, стоявшая спиной Лена повернулась:
— По-твоему, тоже я шалава?
— Какая чушь! Шалава – это я.
— А мне все равно. Вот! – она пошарила внизу в поисках шорт и трусиков. – Я иду спать. А ты иди к ней. Иди! Она же в тебя влюбилась.
— Не говори чепуху.
— Я не говорю. Я пьяная, мне можно, — так и не надев майку, она нырнула в комнату.
А я пошел к другой Лене. Заглянул к ней, и она молча поднялась со мной наверх. Разделась, и легла на скрипучую беременную сеткой кровать…Я целовал ее. Она почти не двигалась. Лишь едва заметно напрягала бедра. Лена казалась бы совсем холодной, если бы не ее губы. Как только я доходил до них, она вдруг с силой заглатывала мое дыхание, и начинала в ответ буквально поедать мой рот, а потом, спустя секунды, когда я убегал от ее лица вниз, выгибалась вслед за мной и чуть слышно постанывала. Заметив это, я стал возвращаться к губам все чаще и чаще. А потом подумал, что, возможно, не только эти губы столь чувствительны к ласкам, и сполз вниз по ее ровному крепкому телу.
Она вся пахла морем, и отдавала вкусом нежных, замоченных в вине мидий. Ее бедра ожили, и бродившая в них энергия выплеснулась наружу. Я держал ее ноги изо всех сил, потому что мне казалось, что от возбуждения она сейчас вывалится из постели. Койка из последних сил скрипела, надрывая старые изношенные телесной любовью пружины. Лена закричала, и я заурчал, ввинчивая все глубже свой язык…Потом она молча потянула меня вверх, быстро возбудила крепкими длинными пальцами, и практически насадила мое сто килограммовое тело на себя. Я приготовился к длинному и изнашивающему марафону: алкоголь по-прежнему крепко сидел в голове. Но Лена вдруг застонала мне на ухо: чуть наигранно, но зато весьма проникновенно, и через тридцать секунд я уже расслабился, и лег рядом с ней, втискиваясь боком на апатично скрипящую изнасилованную кровать…Утром, старик-армянин сказал мне что видел, как я «имел Лену ночью», и что наконец-то я нашел себе женщину. «Двух», — не выдержал и похвастался я. Армянин с уважением хмыкнул…
Она села ко мне на постель и погладила мою голову:
— Бедный, ты совсем себя измотал. Зачем ты так пьешь?
— Сейчас на повестке дня уже другой вопрос: выживу ли я.
— Ты должен.
— Не все так просто. Врач, осматривая меня последний раз, сказал, что у меня может начаться отек мозга. Плюс сердце готово остановиться от дикого давления.
— Какой врач?
— Нарколог. Я алкоголик со стажем.
— Подшивался?
— Пару раз. Врач сказал, что это не для меня. Я должен остановиться сам.
— А у самого не получается?
— Как видишь…У старика есть таблетки, клофелин. Они от давления. Лежат на столике у портрета его покойной жены. Возьми мне парочку, а? Ты ступаешь мягко, а у меня все трясется. Я его разбужу. Потом отдам ему деньги или куплю лекарство. Принеси, а?
— Ты уверен, что оно от давления?
— Не сто процентов. Но на сто я сейчас ни в чем не уверен.
Лена принесла мне клофелин, и я проглотил его, запив очередной дозой из чужой фляги с вином. Я не знал дозировки, и подумал, что если старик пьет по одной, значит, с моим весом надо две. А так как я пьян – то три. А что бы эффект был быстрее – сразу четыре. Для надежности, я принял пять таблеток.
— Что теперь будет? – она прижалась губами к моему лбу. – Милый мальчик, как же ты мучаешь себя.
— Я усну. Надеюсь, что без боли.
— Я боюсь за тебя.
— Спасибо.
— Правда. Это так глупо. То, что у нас происходит, в лучшем случае называется курортным романом. Ты был, и ты уехал. А я осталась. Или наоборот. И все закончилось.
— Не обязательно все так вот и закончилось.
— Мы живем в разных городах. Я старше тебя на пять лет и у меня двое детей. Я замужем.
— Фигня, лишь бы ты не оказалась еще и мужиком.
— Мне нравится, что ты шутишь.
— Еще бы мне не было смешно.
— Эх, ты! Почему я так привязалась к тебе?
— Не знаю. Так часто бывает, — я понял, что проваливаюсь в сон. – Люди…Женщины говорят, что почему-то привязались ко мне. Они не знают почему. Я…не знаю. Мне…хочется…спать.
— Засыпай. Я посижу рядом с тобой, а потом уйду. Хорошо?
— Хорошо. Может, я всем улыбаюсь, и это нравится?
— Может быть.
— Ведь я не красивый…я не стройный…не богатый. Не знаю.
— Спи! Дон Жуан!
Я рассмеялся и закрыл глаза. Тяжелые шторы со скрипом поползли внутри дрожащей от боли головы. Что-то сверкало и суетилось за этими шторами, какие-то голоса и руки пытались поднырнуть под них и добраться до меня, но темнота входила в меня неотвратимо.
— Я не умру? – спросил я. Мне никто не ответил.
Потом стало абсолютно пусто и тихо. Я лежал в яме, глубокой и еще недавно вырытой. Жирная, сочная глина блестела по бокам. И вдруг сверху посыпалась земля. Она шуршала мягко, вкрадчиво, и от слащавости этих звуков мне стало вдруг жутко…А потом я увидел маму. Она сидела на балконе нашего старого дома, «дворянского гнезда» партийных работников, и штопала мне брюки.
— Мама, — сказал я. – Ты слышишь?
Она подняла голову и посмотрела сквозь меня.
— Мне кажется, я умираю. А я в этой Абхазии. Так далеко.
Мама опустила глаза, и продолжила штопку. В это время очертания ямы задрожали. Из-под меня вверх выпорхнули какие-то птицы, и вслед за ними закружилась яркая осенняя листва. Словно снизу дул ветер, поднимая вверх желтую взвесь.
— Не спи! – надо мной склонилась бабушка Паша. – Не спи! — она ударила меня по щеке.
— Ты же умерла, — удивился я. – Или нет?
— Не спи! – повторила она. – Поднимайся! Вставай из ямы.
— Здесь хорошо. Хотя и страшно. Было страшно. А теперь стало хорошо. Ты видела маму? Она брюки штопает.
— Вставай! – бабушка залепила мне по лицу. Я дернулся. Вылетевшие птицы вдруг сморщились, и грязными хлопьями посыпались сверху. Желтые листья налились золотом до яркого пронзительного света и судорожно, нервно заметались вокруг. – Вставай! – кричала бабушка.
— Птицы умерли, — сказал я, и попытался встать…
— Лежи, — вдруг сказал кто-то, и сильная рука откинула меня на постель. Я открыл глаза. В комнате сидели две женщины -татарки из Самары, и карлица крепко прижимала меня к матрацу. Я вскрикнул, и невольно заметался глазами.
— Ты! — прошептала карлица, и вдруг ее шея вытянулась на целый метр, а голова с шипением приблизилась к моему лицу. – Тля-я-я!
— Боже! Что это! – закричал я. — Уходи!
— Правда? – ее раздвоенный язык щекотал мне шею.
— Что это все значит?
— Значит? – повторила карлица, а сидевшая на соседней постели надменная красавица вдруг изогнулась, разрывая плотью одежду, и зарычала.
— Не-е-е-ет! – забился под сильными руками я.
— Да-а-а! – ее огромная обнаженная грудь вздыбилась. Острые длинные соски налились, а из под разорванного платья стала видна темная полоса опоясывающей живот шерсти.
— Мерзость! — я попытался отодвинуться от них. – Господи! Спаси и помилуй, мя грешного!
— Кто? – прошептала карлица, и вдруг тоже изогнулась и завыла, а ее горб распахнулся огромными бородавчатыми крыльями, еле вместившимися в комнату. – Ты шутишь с нами?
— И тогда карлица быстро – быстро заговорила на каком-то неизвестном мне языке, а ее длинные пальцы заскользили рядом со мной по простыне, чертя на ней знаки.
Я не мог даже кричать: вакуум ужаса стянул мне рот. Я лишь застонал, а покрытая шерстью красавица кинулась ко мне, и разорвала на мне одежду. Затем она опустилась на колени, и ее рот приник мне между ног. Ее рот был бездонным, но сладкий и нежный своей пустотой, и я быстро возбудился. Тогда карлица взлетела надо мной и, развернувшись крыльями, села сверху, насаживаясь на мою плоть. Омерзительные бородавки ее крыльев заметались у меня перед лицом, и возбуждение стало быстро исчезать. В ту же секунду красавица вошла в мои губы поцелуем. Ее язык бежал изнутри по щекам и небу, оплетая мой язык, а ее губы влажным, упругим и теплым бутоном укрыли рот. В тоже время руками она ласкала мне руки, а ее дыхание, ставшее долгим протяжным стоном, вырвало из меня оргазм, несмотря на пробивающийся сквозь поцелуи запах гнили от машущих крыльев.
— Тварь! – закричал я, вырываясь. Голова карлицы вывернулась ко мне и склонилась через крылья.
— А кто ты? – зарычала красавица и опять изогнулась. Теперь шерсть покрывала все ее тело. Вдруг она подмигнула мне, а карлица, продолжая сидеть спиной, лизнула меня в губы. Затем красавица вновь припала к моей плоти губами.
— Убирайтесь! – крикнул им я, и попытался повернуться, но сильные руки так и не дали мне шелохнуться. Ее губы вновь возбудили меня, а потом красавица вспрыгнула на кровать, и задрав платье, села сверху на место взлетевшей с постели карлицы. Стало так сладко, что я тут же отстранился от ужаса всего происходящего, и потянулся руками к ее снова чистой от шерсти, картинно красивой груди.
— Суккуба? Ты с суккуба? – спросил я, изо всех сил сжимая твердеющие под пальцами соски. Затем приподнял вверх ее тяжелые груди, и дал им мягко упасть на мои руки. В ответ она застонала. Ее нутро завибрировало, и оргазм начал судорогами сотрясать тело красавицы, цепляя меня своей энергией.
— Суккубы! – хохотала рядом карлица, хлопая крыльями. – Они лишь черви!
В это момент в моем животе возникла пустота, видимо из тех, что наполняют побережье перед страшной бурей, потому что следом у меня начался оргазм, вырывавший, вытягивавший из меня все, что казалось, могло вместиться внутри моего тела: кровь, кишки, сердце. Я заплакал от счастья, но тут острая боль теплом побежала по спине, вскарабкалась мурашками к затылку и выплеснулась в мозг.
— Мама, — сказал я, и стало абсолютно темно. Потом вспорхнула бабочка. Я смотрел на нее и не понимал, почему и зачем она здесь в огромной и благостной темноте? Бабочка крутилась у лица, цепляя его крыльями, а потом порхнула в сторону, к проносящимся мимо цветам облетевшей вишни. – Мама, — вспомнил я. – Где ты?
…Она положила заштопанные брюки на колени и сняла очки. Улыбнулась чему-то. Я увидел папу. Он стоял рядом и смотрел с балкона.
— Вы тоже умерли? – спросил я. Они молчали. Папа вдруг сложил самолетик и кинул его вниз. Тот провалился в свою игрушечную воздушную яму, но быстро выбрался из нее и кинулся дальше. Папа следил за ним, и махал вслед рукой. И вдруг я понял, что скольжу, падаю вместе с этим самолетиком. Родители становились все дальше, зато быстро приближались ивы, изливавшие с холма, на котором примостилось «дворянское гнездо», боль нашего дома распухающему внизу миру коттеджей и стеклянных дворцов.
— Не вздумай упасть, — сказала бабушка, и опять ударила меня.
Я засмеялся, и ивы исчезли. Было просто темно. Судорожно кукарекал юродивый петух за окном. Голова не болела. Выпить не хотелось. Я лежал на кровати, голый и залитый семенем. И еще нос улавливал запах гнили, впитавшийся в стены и постель.

Влада училась вместе с Аней. Худая до костлявости, и в то же время чувственно пластичная, она поразила меня своей «комнатной» походкой. То есть не той, с которой она шла от остановки к дому или институту, а той, с которой передвигалась внутри квартиры. Ее колено высоко поднималось, за ним выгибалось бедро, а потом хлестко вперед вылетала голень и натянутая стопа. «Олененок!» – определил я для себя. Впрочем, кроме походки у «олененка» была твердая высокая грудь, которая смотрелась на худом длинном теле как рекламное яблоко.
— Тебе нравится Влада, — заметила как-то Аня после визита подруги.
— Ну-у, не знаю. Походка интересная и грудь.
— Грудь, да. Походку не замечала.
— В общем, можно попробовать.
— Что ж, попробуй. Она у нас девушка сексуальная, опыт у нее хороший.
— О! Вы в курсе? И что за опыт?
— Я точно не знаю, но мы как-то беседовали о потери девственности. Я рассказывала, что не было совсем больно. И Влада как-то так выразилась…в общем, было понятно, что опыт есть, но делиться не хочет.
— Интересно.
— То есть, ты бы был не против?
— Ты же знаешь, я никогда не против.
— Ну, можешь ей предложить, — Аня отвернулась.
— Эй, я же шучу! Ей, богу, глупенькая, обиделась!
— Чего мне обижаться? Пожалуйста!
— Хватит!
— Нет, какие проблемы?! Хочешь, я ей сама предложу тебя?
— Прекрати ты! Не нужная она мне…
…Следующего визита Влады я ждал с нетерпением.
Мы сидели с ней на диване, а Аня готовила салат. Несколько раз я демонстративно задержал взгляд на груди Влады, и она с пониманием улыбнулась. Впрочем, это понимание вполне могло означать и «все понятно, но цену себе знаю». Для развития контакта я взял с полки пушистого плюшевого медвежонка и запусти им Владе в вырез на груди.
— Ах, ты! – встрепенулась она. Вскочив, Влада пару раз подряд швырнула в меня мишкой. Потом гордая попаданием в мою голову, села на диван. Я подобрал игрушку, прицелился и отправил ее первоначальным курсом. Влада также повторила свой маневр. Я пересел по ближе, и уже не кинул медвежонка, а просто запихнул ей его за пазуху. В ответ я получил град весьма сочным ударов ладонями, и полное отсутствие отвращения от столь своеобразной забавы. Первый шаг был сделан.
— Что вы тут фигней занимаетесь? – недовольно пробурчала Аня. – Порвете моего Пусю. У него и так ухо болтается.
— Жизнь Пуси в неопасности, — сообщил я. Мы сели есть. Я открыл девчонкам бутылку полусухого вина, сам же выпивать не стал, плеснул себе сока.
— Ну и чем вы тут занимаетесь? – спросила Влада. – В свободное от учебы время.
— Картишки, винишко, постель, — улыбнулся я.
— И чему отдаете предпочтение?
— Она, — я показал на Аню. – Винишку. Спилась совсем.
— Я тебе дам, — та вмазала мне рукой по спине. – Последние мои секреты раскрывает.
— Ну, и дает, конечно, — развел я руками.
— Ах, ты! — Аня затрясла меня за плечи. – Балбес какой!
Влада улыбнулась. Когда мы доели, и бутылка опустела, сели играть в «тысячу». Между раздачами, я старался лишний раз прикоснуться к ноге или руке Влады. Она, словно, не замечала этих прикосновений, но и не дергалась. Зато пару раз я заметил сердитый взгляд Ани, проследившей движения моих рук.
Провожали Владу вечером на остановку вместе.
«Если б я был султан», — пел я обнимая сразу двух девушек.
— Чтобы тогда? – поинтересовалась Влада.
— Женился бы. Сначала на Аньке. Потом на тебе.
— Ты сказал, что на мне бы ты не женился, — напомнила Аня.
— Запомнила, злопамятная! Я же не в том смысле тогда сказал!
— Ладно, уж, прощаю. Все таки, я бы была первой женой.
— Мы же дольше знакомы. Надо соблюдать график.
— Я согласна и на вторую, — сообщила Влада.
— Считай, ты в очереди, — я соскользнул рукой с талии на попу и сжал ее. Влада хмыкнула и дернулась, но вовсе не так сильно, чтобы моя рука действительно куда-то делась.
— Я хотела купить рулет! – вспомнила Аня. – Я сейчас в киоск сбегаю, а то его прошли. Подождите минутку, а?
Я понимающе развел руками. Когда Аня забежала за угол металлической коробки ларька, я повернул Владу к себе лицом:
— В качестве залога дальнейшей счастливой совместной жизни нам надо поцеловаться.
Влада пожала плечами. Я притянул ее к себе, но не успел еще сделать движения губами, как она сама начала меня глубоко и сильно целовать. Ее сухое тело мгновенно расслабилось и мягко склонилось ко мне. Но через пару секунда Влада, будто втянула свой поцелуй обратно, и вместе с этим гибко выпрямилась, улыбнулась.
— Отрыв прошел, — сказал я. – Полет, так сказать, нормальный.
В это время из-за киосков появилась Аня. В руках у нее был датский рулет с абрикосовым повидлом.
— С чаем попьем на ночь? – спросила она меня. Я кивнул. Аня посмотрела на Владу, тряхнула головой и отвернулась. Влада пожала плечами.
— Что такое? – спросил я.
— Могла бы подкраситься помадой, — сказала Аня. – А ты рот вытереть.
— Ты из-за этого? – я взял ее за талию, но она вырвалась. – Она же моя будущая жена.
— Это понятно, — Аня фыркнула. – Только жена-то вторая.
До прихода автобуса Аня и Влада не разговаривали. Каждая смотрела в свою сторону, и я суетливо перебегал глазами от одной к другой, поря всякую чушь, и, стараясь, разрядить обстановку. После этого вечера Влада не приезжала к Ане в гости три месяца. Я не знал телефон Влады, а спрашивать у Ани было бы слишком хамски. Поэтому я просто ждал.
…Мы много выпили. Точнее, выпили они – почти по бутылке на человека. И уже часов в девять Аня потребовала сна.
— Мне скучно будет у себя, — сказал я. – Поваляюсь с вами, ладно?
— С двумя женами? – Аня хихикнула. – Только строго посередине. И к Владе у меня в доме не приставать!
— Без проблем, — ответил я.
Переодеваться Влада пошла в коридор. Но он был не на столько большим, чтобы девушка скрылась из моего поля зрения. Да и вряд ли она ставила перед собой эту цель. Влада расстегнула на бедрах молнию брюк и стянула их вниз, оставшись в одних трусиках. Затем скинула кофту и расстегнула бюстгальтер. Округлость груди несколько секунд в профиль была повернута ко мне. Затем Влада накинула сверху атласную «ночнушку», едва прикрывавшую самый верх бедер, и стянула трусики. После этого она выключила свет в коридоре, забралась в кровать и легла под одеяло. Аня, тоже в ночной рубашке на голое тело, укрылась другим. Я же лежал пока сверху, в майке и спортивном трико.
— Нормально улеглись? – сонно спросила Аня.
— Все хорошо, — ответил я. – Наверное, чуть скину одежду. А то жарко.
— Только не совсем! – погрозила Аня пальцем.
— Что ты! Буду в трусах и майке, — впрочем, подумав, майку я тоже снял и забрался сразу под два одеяла.
Влада лежала ко мне лицом, Аня посапывала, повернувшись спиной. Через пять минут она чуть всхрапнула, и я протянул руку к Владе. Я перебрал пальцами ее рубашку, погладил бедра, затем убрал не сильно оттолкнувшие меня руки, и нежно взял пальцами сосок. Влада выгнулась, и приглушила в себе, как кашель, утробный звук. Я протянул вторую руку к ее волосам, а первой пролез под рубашку и стал ласкать уже голую грудь. Влада заерзала по постели и отдернулась, потом шепнула мне: «Не надо! Я же не железная!». На пару минут я отстранился, но обнаженное тело возбужденной женщины вновь притянуло мои руки. На этот раз я забрался ей между бедер, и моя рука погрузилась во влажный пульсирующий жар. Влага залила не только ее бедра и «ночнушку»: под Владой мокрой была уже простынь. Мои пальцы вошли в ее тело, стараясь вобрать своими подушечками все ощущения от возбужденной женской плоти. Влада сжала мою руку бедрами, не позволяя ей проникать слишком глубоко, и, в то же время, не давай вырваться. Она протянулась ко мне губами и беззвучно, но густо поцеловала. Я подумал, что если мне повернуться на живот и потереться о простынь, я вполне могу кончить прямо сейчас.
— Пойдем ко мне, — еле слышно сказал я Владе.
— Нет, — ответила она. – Я не могу при Ане.
— На фиг такие мучения?!
— Я говорю, нет. В другой раз.
— А когда он будет, другой раз?
— Через неделю Аня едет к родителям в деревню.
— Честное слово?
— Честное слово.
— Тогда я пойду отсюда. Все равно так мне не заснуть. Только извращаться.
— Спокойной ночи! – пожелала Влада.
— Не уверен в этом, но и тебе того же.
…«Олененок» сдержал слово. Она пришла ко мне вечером после моей работы, сказав маме, что едет в очередной раз ночевать у Ани.
Я купил что-то выпить, несколько пирожных, приготовил в горшочке куриные желудки в сметане и жюльен. К этому я открыл бутылку белого вина. Все это мы съели в течение ночи. Но в самом начале Влада не стала отвлекаться на стол, и сразу, лишь пройдя из коридора в комнату, начала меня целовать. Я подумал, что она тоже стесняется, и не зная как себя вести, берет инициативу в свои руки. Целовались мы сильно, до боли обкусывая губы зубами. Она оплетала меня не только руками. Ее длинные, так соблазнившие когда-то ноги, по очереди легко взлетали к моей пояснице, прижимая меня плотнее к Владе. Потом я мягко отстранился, и улыбнулся:
— Ну что, избежим неловкого момента раздевания путем непосредственного к нему перехождения…тьфу ты, перехода…в общем, ты меня поняла.
— Давай разденемся, — и она, явно волнуясь, начала снимать с себя многочисленные цепочки, сережки и майки. По мере возможностей я старался помочь ей, но скорее, мешал. Поэтому решил, что лучше скину по быстрее одежду с себя: рядом с голым человеком ей будет проще раздеться.
Ее тело было таким же жарким и сочащимся, как тогда, у Ани. Я подумал, что в таком случае не стоит затягивать прелюдию, и сразу же, раздвинув ей бедра, лег сверху.
— Мне больно! Осторожнее, — прошептала Влада, и я ощутил, что уперся в преграду.
— Подожди, — невольно я остановился. – Ты же…у тебя же были мужчины!
— С чего ты решил?
— Но ты…ты такая. И, главное, Аня мне рассказывала.
— Да, был с ней один разговор. Я так и подумала, что она меня поймет как раз в таком смысле. Но не стала разубеждать.
— Ты девушка?
— Да.
— И не боишься начинать со мной?
— Я этого хочу.
— И не знаю, что сказать.
— Ты не говори ничего…Просто, пожалуйста, сделай так, чтобы я не забеременела.
— Конечно…Я чувствую, боль будет не сильной.
— Мне…тоже…так…кажется, — Влада чуть вскрикнула, и расслабилась. Потом мы не увидели на простыне даже капельки крови.
Но ее жар, желание, ее сочащаяся плоть никак не соответствовали образу девственницы. Самой главной загадкой для меня было то, как же сохранилась невинность до двадцати двух лет у столь возбудимой девушки? В голову лезли разные мысли, вплоть до операционного восстановления девственной плевы, но логика подсказывала, что я не тот человек, ради которого стоило бы разрушать дорогостоящие и болезненные для пациенток плоды труда медиков. Мы занимались сексом несколько часов.
— Я хочу, чтобы ты научил меня получать удовольствие, — сказала Влада.
В ответ я кивнул, правда, подумав, что столь сильная возбудимость у женщин нередко оказывается самодостаточной, не приводящей к оргазму, по крайней мере, с первым и даже вторым партнером. Что зачастую такие женщины нуждаются не просто в нежности, страсти или сексуальной технике. Свое истинное наслаждение они получают совершенно неожиданно, в тот момент и от того, с кем не связывали ни малейших надежд на страсть и, тем более, любовь, и с кем, быть может, не увидятся больше ни разу в жизни…Через каждый час-полтора мы вставали и ели приготовленную мною, уже холодную еду. Затем снова ложились на абсолютно мокрые, едко пахнущие простыни. Около четырех утра Влада сказала, что больше она просто физически не может, и чтобы я не обижался.
— Глупенькая, — ответил я. – Мне столь долгий секс совершенно не нужен. Я думал, что ты чего-то там ищешь в себе.
— Во мне все страшно болит.
— Тянет или саднит?
— И то, и другое.
— Первый раз. Действительно, мы для него что-то перебрали. Просто ты такая…жаркая. Возбуждающая. Стоит протянуть к тебе руку, и тронуть твои бедра, как у меня все каменеет от желания… Стоп! Это я не в качестве намека. Спать!
Утром, когда мы собирались уходить, проспав часа два или три, Влада сказала:
— Аня моя лучшая подруга. Она должна знать о том, что случилось.
— Бог мой, зачем?
— Лгать Ане я не могу.
— Тебе не надо лгать. Просто молчи!
— Нет. Я расскажу ей.
— Это глупая ситуация. Тогда мне придется самому все выложить Ане. Иначе будет совсем дрянно.
— Твое дело.
— Ну, раз так, — я разозлился, и тут же набрал номер Аниных родителей в деревне. – Алло! Аню, пожалуйста, — Влада спокойно надевала на себя цепочки и серьги. – Аня, привет. Тут такое дело…даже не знаю, почему должен это говорить. Но ты сама все поймешь… В общем, тут ко мне Влада зашла в гости. Вчера еще. Ну, а сегодня, вот, уходит…Ага! Пока.
— Что она сказала? – спросила Влада.
— Она пожелала нам успеха, — я покачал головой. – Зачем было это делать? Я тебя не понимаю.
Влада пожала плечами:
— Ты проводишь меня до остановки?
— Конечно, — я быстро оделся, и мы вышли. До остановки дошли почти молча. Я лишь искоса посматривал на Владу. Мне не хотелось расставаться на какой-то скандальной ноте, но, в то же время, я был на нее обижен. Автобус подошел быстро, и Влада, чмокнув меня, запрыгнула в него, пожелав, на последок, спокойного дня.
— И тебе, — кивнул я, и не дожидаясь пока автобус тронется побрел домой пить чай перед работой.

Мы познакомились в поезде. Я возвращался из Абхазии. Сутки назад на дорогу Адлер-Туапсе обрушился сель. Поезда замерли по двум концам узкого коридора, протискиваясь по километру вперед. Вокзал в Адлере был переполнен. Люди лежали на полу, подстелив теплые, еще пропитанные солнцем вещи под себя. Я узнал у дежурной, что мой поезд еще не прошел Туапсе, хотя отправление должно было состояться уже три часа назад.
— Когда он придет реально?
— Завтра к вечеру.
— Что же делать? – спросил я.
— Ждите. Впрочем, есть еще вариант: поезда перепутались. Пустых мест полно. Хотите, я вам поменяю билет?
У меня было купе 12-го фирменного, но прелестей железнодорожного сервиса я уже вкусил, лежа на полу на своих полотенцах и шортах. Я был готов и на удобства попроще.
— Сейчас будет проходящий через Воронеж. Тоже московский. Должен был уйти десять часов назад. Весь пустой. Поедете?
— А то. Но он поедет?
— Из Адлера, да. Правда, потом будет, конечно, стоять.
— Но я то буду сидеть?
— Верно.
Было около полуночи. Хотелось спать. Болели многочисленные синяки на теле, и измученная похмельем голова. Я сдал билет, и получил новый плюс пятьсот рублей возврата.
В поезде я нашел свое место в абсолютно пустом купе – и это при столпившихся на вокзале тысячах людей — лег, и быстро заснул.
Очнулся поздним утром, уже за десять. Мы стояли на вокзале в Сочи. Проводник сказал мне, что поезд пробудет здесь, как минимум, часов пять.
Я вышел погулять по привокзальной площади, и купить что-то поесть. Идти приходилось, переступая через людей, ночующих на перроне и в вокзальных переходах. Они лежали как-то безвольно и обречено. Люди и их вещи отдавали чем-то серым: словно, частички обрушившегося на дорогу селя долетели и сюда, ночью осев на отдыхающих. Несмотря на то, что было объявлено об отсутствии серьезных жертв и разрушений, обстановка отдавала чем-то трагическим, эвакуационным. Я вспомнил, как пару лет назад селевый поток слизал Широкую Балку и базу «Океан», на которой я отдыхал незадолго до этого. Тогда погибли несколько десятков человек. И снова удар стихии пришелся по тем местам, где я побывал…Небо, плотное и низкое. Со стальным присвистом ветер рассекает сгустившийся воздух. По тусклым переходам вокзала катятся вальяжные густые волны, пружинисто врезаясь в стены и углы, подхватывая лавочки и опустевшие мусорные баки. Волны выпрыгивают к перрону и на мгновение замирают. На первом пути стоит поезд. Он не пуст. К окнам прижались испуганные, чуть видимые за стеклами лица. Волны стоят лишь мгновение, набирая силу для движения вперед. За окном кричит девочка. Вода ударяет в поезд и катит его вместе с мусором через рельсы в сторону гор…
— Этот поезд до Воронежа едет? – спросила меня девушка. Видение рассыпалось.
— Едет. Я тоже на нем туда еду. У вас вагон какой?
— Пятый.
— Мой. Не мудрствуя лукаво, продают билеты подряд. Не удивлюсь…Место у вас какое?
— Семнадцатое.
— Так и есть, одно купе. Впрочем, там полно пустых. Смотрите, — я показал пальцем. – Вон тот вагон.
Она кивнула и пошла садиться. Когда она уже отошла, я вдруг понял, что у нее зеленые глаза.
— Мой идеал женщины, — говорила Ира. – Упругая грудь второго или третьего размера, длинные ноги и зеленые глаза.
— Тебе не хватает только одного размера и зеленых глаз, — отвечал я.
— Вот и я об этом же.
У моей соседки было все. Я понял, что очень не хочу, чтобы она села в соседнее, пустое купе. И вовсе не из-за груди или ног. Даже не из-за глаз. Из-за взгляда. Он начинался чуть снизу, как бы подхватывая твой взгляд, приподнимая и удерживая его. Вовсе не силой. Напротив, какой-то впитывающей мягкостью, к которой ты лишь на мгновение прикасался и понимал, что она уже забрала у тебя часть твоей силы и независимости. «Так влюбляются», — подумал я, и побрел к поезду смотреть, не ошиблась ли девушка с купе. Я подумал, напомнить ей о том, что за Туапсе поезд все равно наполнится, и ей придется опять пересаживаться, таскать вещи и суетиться. Но она не ошиблась.
— Хотите, идите погуляйте? Я посмотрю за вещами, — предложила она. – Я уже по Сочи нагулялась. А вы из Адлера едете?
— Да. В Абхазии отдыхал.
— Здорово! Я была там пару раз. Вам понравилось?
— Ничего.
— Ой, а мне очень!
— Чисто там. И людей поменьше. Но сервис далек от идеала.
— Конечно. Они очень бедно живут. Да что такое Абхазия? По населению меньше одного района Воронежа. Промышленности у них никакой. Одни мандарины: сразу и за легкую, и за тяжелую, и металлургию.
Я засмеялся:
— Вы их емко охарактеризовали. Плюс есть еще мы, туристы.
— Та же Испания здорово поднялась за счет низких цен на море. Европейцы туда потянулись, и доходы населения стали расти
— У нас с вами, прямо, форум экономистов-теоретиков.
— А я по образованию экономист.
— О, тогда все понятно! И что вы думаете о тенденциях в российской экономике?
— У меня только образование! А занимаюсь я рекламой. Хотя о тенденциях думаю. На досуге. И эти тенденции имеют не радужные перспективы, если мы так и не сумеем грамотно направить финансовые потоки в сферу производства.
— Вот так: буду ехать в пустом купе с экономистом-рекламистом. Зато есть, о чем поговорить.
— Поговорить всегда есть о чем, — после этих слов она вытащила пачку газет, и стала читать.

Я решил развестись за год до отдыха в Абхазии. Мы с Ирой поехали в один из санаториев на Азовском море. Впрочем, санаторием он значился только в рекламных объявлениях. По сути, это была обычная база отдыха, с фанерно-деревянными домиками, удобствами в конце территории и тошнотворной столовской пищей. Мы отказались от питания в ней, и каждой утро, встав пораньше, я ходил два километра по пляжу к ближайшему рынку, где закупал чебуреки, персики, дыню, арбуз — да и вообще все, на что ложился глаз. Когда Ира просыпалась, на столе ее ждал завтрак с приложением в виде рюмки холодного сухого вина. Мы ели, и шли кормить щенков – под фундаментом нашего дома поселилась местная сторожевая собака, превратившаяся из машины для производства звонкого лая, в очаровательную мать-одиночку, постоянно и целеустремленно собирающую по базе объедки для своего молодняка. Первые дни, когда мы приехали, щенки даже не могли еще ничего есть кроме молока матери, но постепенно освоили чебуречное перекрученное мясо и твороженные сырки. То, что будущие Мухтары, энергично поглощали чебуречную начинку меня искренне радовало. Я сказал Ире, что животные чувствуют себе подобных, и щенки отказались бы от наших подношений, если бы мясная составляющая пляжного деликатеса формировалась за счет уменьшения популяции прибрежных бездомных собак. В общем, кормить их было весело. Уже узнавая нас по шагам, семь пушистых лошариков выкатывались с визгом и потявкиванием из огромной ниши под фундаментом, и начинали требовательно, и, как им, наверное, казалось, грозно на нас лаять, требуя даров своему умильному виду и природному очарованию. Мы безропотно приносили им эти дары, радуясь за утробно урчащих кутят вместе с их матерью, которая с видом родительницы, благодарной за бесплатное репетиторство сыну-двоечнику со стороны классного руководителя, сидела у наших ног и повиливала хвостом. Впрочем, мы не ограничивали общение со щенками лишь утренними подношениями. Заходили мы к ним и просто так: потрепать за уши, почесать пузо, погладить по загривку. Более того, всем отдыхающим и служащим санатория, приходившим посмотреть на живущее под фундаментом чудо, мы активно пропагандировали собак, как старейшего и надежнейшего друга человека, рассказывали о врожденных сторожевых достоинствах щенков, их формирующейся отваге и злобе, а в завершение предлагали взять одного из этих элитных псов на постоянное место жительства. Наш «промоушен» имел определенный успех, и два щенка в течение недели нашли себе хозяев.
Был и грустный момент. Один из «лошариков» вдруг стал вялым и медлительным, а под утро — умер. Когда еще на заре мы пошли кормить щенков, решив побаловать прихворнувшего малыша припасенным для этого с вечера сыром, мы встретили его мать, сидевшую недалеко от входа в их логово над каким-то бесформенным пушистым комочком. Она увидела нас, а потом жалобно, и как бы извиняясь за отсутствие веселья при виде своих временных хозяев, вильнула хвостом.
— Он же не умер? – спросила Ира.
— Умер, — ответил я.
Собака, с тем же виноватым видом, взяла мертвого щенка зубами, и потрусила в глубину санатория. Ира расплакалась, да и я сдержался лишь потому, что был должен ее подбодрить.
Впрочем, ночью того же дня я все таки плакал. В нашем домике жили мыши, и каждую ночь они выходили на охоту. Забирались на наши тумбочки, прогрызали пакеты с едой и методично хрумкали все, что попадалось им на зуб. Так что, после того как мы выключали свет, минут через пять на всю ночь устанавливался треск и хруст. Если я не засыпал, монотонные звуки в темноте меня весьма сильно раздражали. Ира же просто боялась мышей. Поэтому когда в тот вечер мы легли, и мыши вновь начали добывать наш сахар, я не выдержал. Взял тихо с пола тапок, затем резко встал и бросился к выключателю. Растерявшаяся от неожиданности мышь спрыгнула не внутрь комнаты, где у нее была нора, а в сторону коридора, забежала туда и оказалась в замкнутом пространстве. Я издали, пока она не одумалась, швырнул туда тапок. Он попал в нее и оглушил. Я кинулся в коридор, схватил его, и двумя-тремя быстрыми ударами расплющил мышь о пол. Впрочем, мышь, как оказалось, звучало для этого существа слишком громко. Маленький мышонок, размером меньше двух фаланг моего пальца, валялся с вывернутыми наизнанку внутренностями. Я взял его за хвост, выкинул за дверь домика и молча лег обратно.
— Ну как, ты попал? – спросила Ира.
— Да. Он совсем маленький был, — я поцеловал ее. – Знаешь, такой же маленький, как наш сегодняшний щенок, — после этого я разрыдался. Ира заплакала вместе со мной, и мы долго целовались, пачкая друг друга смесью слез и соплей. Мы хныкали друг у друга на плече, ласкались, и говорили о любви.
Я на самом деле любил ее. И именно тогда я принял решение развестись. Потому что уже давно я видел в ней женщину чисто эстетически. Длинные ноги, небольшая, но красивая грудь, ладные бедра – все это я по-прежнему считал привлекательным. Но именно считал. Головой. Но не всем тем, что должно в первую очередь сообщать мне о том, что женщина вызывает у меня желание. Нет, оно появлялось. Но лишь после того, как я находил себе какую-то очередную мимолетную связь, из тех, что случаются чаще всего по пьяни, или снимал пару проституток.
Я знал, что тут не так. Я был у Иры первым мужчиной, в постели ее все устраивало, любви между нами хватало, а если прибавить к этому еще и Ирину порядочность, то будет понятно – у меня не было даже теоретических поводов для ревности. Состояние абсолютного владения сердцем и телом женщины, как выяснилось, вовсе не доставляло мне удовольствия. Отсутствие некой интриги в отношениях, их полная определенность, — делали для меня секс с не возбуждающим. Я рассказал ей об этом, как рассказывал и о том, что спал с кем-то еще.
Мои рассказы о том, как я изменил ей в очередной раз, вызывали у нее возбуждение. Ира просила передавать все в деталях. При этом она цепко смотрела мне в глаза, а ее рука медленно скользила у нее между ног. То, что я говорил, рождало в ее взгляде нечто развратное, грязное, и уже ее глаза возбуждали меня. Я редко доходил до конца повествования. Чаще всего, получив первый оргазм от своей или положенной сверху моей руки, Ира упруго вползала на меня, все также не отрывая взгляда от моих глаз, садилась сверху и начинала резкими движениями насаживать себя на мою плоть. Она двигалась медленно, но не заторможенно, — просто сдерживая сидевшую в ней энергию. Получив удовольствие во второй раз, она либо вставала рядом с постелью напротив большого старого трюмо, либо опускалась на четвереньки к нему лицом и некоторое время возбуждала себя руками. Дальше наш секс напоминал немецкое порно: жесткое, развратное, с ее стонами, и моими грубыми быстрыми толчками. Мы видели это порно в зеркале и возбуждались еще сильнее. Ира кричала все громче, я желал , буквально, разорвать ее плоть и рычал от невозможности сделать это. Потом был оргазм: ее трясло, она хрипела и пыталась вырваться у меня из рук. Это всегда становилось последней каплей и для меня….Я предложил Ире спать еще с кем-то. Я искренне сказал, что ни сколько не обижусь на нее за это, и что она лишь поможет нам:
— Я не могу, — ответила она. – Я люблю тебя.
— И люблю тебя. Но я же могу.
— Ну и что? Я не сумею…Если я изменю тебе, то я уйду от тебя. Значит, я буду с другим. Вариантов нет.
— Жаль, — сказал я. – Наш брак может рухнуть из-за этого.
— Значит, такая судьба у нашего брака. Но я не полезу ни к кому в постель.
Она не могла говорить так и думать о моих изменах лишь как о способах возбудить себя в постели. Для Иры это было мучительно, хотя она и делала все, чтобы сублимировать свою боль во что-то еще – например, в страсть. Я не хотел делать ей больной. Я любил ее.
В санатории за стеной нашей комнаты поселились двое: молодые шахтеры из Ростовской области. Въевшаяся пыль уже навела косметику на их лица, и когда мы собирались вчетвером за столиком у нашего дома, чтобы попить на ночь вина, я нередко искренне смеялся над этой пародией на «голубизну». Ребята только отмахивались:
— Мы уже привыкли. У нас в городке все так ходят. И отцы, и старшие братья, — рассказывал Леха, которому недавно исполнился двадцать один год, и который полгода назад демобилизовался из части воздушно-десантных войск, квартировавшей в Чечне.
— А когда куда выезжаем, — подхватывал Костик, двадцати семилетний бригадир, похоронивший год назад отца, заваленного в шахте. – То не без казусов. Но тоже привыкли. Скажет кто: «голубые», без лишних слов – почешем квашню.
— Чего с пылью поделаешь? Она не отмывается? – жаловался Леха. – Правда, некоторым девчонкам так больше нравится.
— Правда, ребята, вам идет, — улыбалась Ира. – Чего тут такого? Глаза стали ярче. Ресницы длиннее. Девушки только позавидовать могут.
— Вы на танцы с нами не пойдете, — поинтересовался как-то Костик. – Чего дома сидеть?
— Если Иру только уговорите, — предложил я. – Я и танцевать не умею, да и не люблю на трезвую голову.
— Так выпить надо, и на танцульки, — извлек из под стола бутыль Леха.
— Оно можно, конечно. Ты как, Ир?
— Пойдемте, — попросил Костик. – Мы там шумных в сторону подвинем, и культурно отдохнем.
Мы выпили по стаканчику.
— Может, покрепче? – предложил я.
— Не откажусь, — кивнул Костя. – А вы выпьете? – поинтересовался он у Иры.
— Я ограничусь вином. Но возьму количеством.
— Это хорошо, — Леха достал из-под стола еще одну флягу с местным напитком. – Вот вам. А у вас что, водка?
— Типа, коньяк. Но за качество не отвечаю.
— Несите.
Когда я пришел, вернулись к теме танцев. Мы выпили грамм по сто пятьдесят коньяка, отдававшего грубыми сивушными маслами. Потом еще столько же. И, не задерживаясь, снова. Я понял, что танцы меня интересуют весьма насущно. Мне хотелось фейерверка женских тел, прикосновений и флирта. Кроме того, настоятельно хотелось и секса.
— Ты Костику нравишься, — шепнул я Ире. – Не хочешь его?
— Ну, ты и дурак, — сообщила она мне.
— Я знаю.
— Да пошел ты…на танцы!
— Больше двух – говорят вслух! – встрял Леха.
— Мужики, Ира не хочет танцевать, — сказал я. – Или я не правильно тебя понял?
— Все правильно. Идите, я здесь посижу. Полюбуюсь южнорусской ночью.
— Пошли, — вскочил Леха.
— Да вы идите, — качнул головой Костик. – Если можно, я к вам присоединюсь, — он кивнул в сторону Иры. Потом посмотрел на меня, — Вы не волнуйтесь. Не по возрасту мне просто уже на танцы.
— Да мне тоже, — усмехнулся я. – Коньяк зовет в дорогу.
— Пошли, — подтолкнул меня Леха. – Он Ирку не обидит, — добавил он тихо. — У нас с этим строго. Понравилась она ему просто.
— Я вижу. Что ж ей людям не нравиться? Хорошо, что понравилась, — и мы пошли в соседний санаторий, где проходила вялая, топчущаяся дискотека.
Когда мы вошли на площадку, Леха быстро обежал пространство взглядом и сразу же определил:
— Те две. Нормальные чувихи.
— Ты какую?
— Брюнетку.
— Блондинку мне по старшинству, что ли, оставил?
— Нет, у меня невеста блондинка. Девушка до нее была блондинка. Надоело.
— Тогда все по честному, — кивнул я, и мы поинтересовались у девчонок: «а че стоим?».
Танцуя, я решил не тратить время попусту, и быстро пробежал пальцами по бедру.
— Так скоро? – поинтересовалась девушка.
— О, не примите как грубость. Скорее рассматривайте это как знак моей искренности и прямое указание на то, что меня интересует.
— Вас интересует мое платье?
— Увы, нет. То, что под ним.
— И что же конкретно из того, что под ним?
— Я думаю, уместнее всего начать с талии. Невинно, и в тоже время точно.
— Ну, ваша рука навязчиво избегает талии. Ее интересуют другие места.
— Она, признаюсь, не воспитана.
— Но что же больше всего вас интересует?
— Глаза. Мне очень хочется смотреть в их глубину в тот момент, когда наслаждение от нашего общения достигнет высшей точки.
— То есть, мы поженимся?
— Ваше остроумие не дает мне возможности избежать знакомства. Я – Саша.
— Галя.
— Город Воронеж
— Аналогично.
— Серьезно? Вы тоже из этого захолустья?
— Увы.
— Вот тебе и на! А здесь где живете?
— На этой турбазе.
— Я на соседней. До вас ближе.
— То есть?
— До вашей комнаты. Вы же должны угостить меня чаем или кофе, чтобы я протрезвел, а я расскажу вам о погоде на завтра.
— Ну, давай, пока моя соседка будет танцевать. Я вижу, ваш знакомый ее увлек.
— Может, на ты?
— Запросто.
— Тогда пойдем к тебе?
— Пойдем.
Мы быстро проскользнули на второй этаж каменного домика и закрылись в комнате. Галя вскипятила воду, и мы выпили по чашечке кофе. Когда «тара» опустела, я привлек девушку за талию и поцеловал. Я ожидал сопротивления, но его не было. Наверное, я был так удивлен этим, что, улыбнувшись, она пояснила:
— Так хотелось чего-то быстрого и легкого, как сон.
— Ну, не такой уж я и легкий.
Она засмеялась и потащила меня на постель. Все длилось минут пять, не больше. Но очень насыщенных минут. Галя, словно, не стеснялась меня вообще. Она была возбуждена, и наслаждалась своим возбуждением. И в то же время в этом не было ничего развратного или грязного. Когда она через несколько секунд испытала первый оргазм, я поцеловал ее и прошептал:
— Ты так чиста в своей страсти.
— Просто…просто, — ей было трудно сосредоточиться на словах. – Я знаю тебя. Давно знаю тебя…И люблю!
Она сказала это так искренне и нежно, что я не мог позволить себе улыбнуться. К тому же в ее голосе было что-то настолько правдивое, что я испугался.
— Я хочу тебя, — просительно сказала Галя, и я постарался забыть о той интонации, с которой она сказала о любви. Но когда наше возбуждение иссякло, и мы лежали, соприкасаясь улыбкой к улыбке, она прошептала, — Где-то там, в неисполненном, ты был моим мужем…
— Что? – я перестал улыбаться. – Где я был твоим мужем?
— Там, — слезы засуетились в нее в глазах. – Где тебя нет, — кто-то ударил в дверь, и она распахнулась. Я обернулся, но увидел лишь свет, заполнивший все. Я повернулся к Гале, но свет уже свернулся во тьму, и вышвырнул меня прочь…
…Я стоял на камнях у нищего деревьями леса, выскакивавшего своей редкой растительностью к морскому берегу. Я повел головой, и понял, что стою не на двух ногах, и что оглядывается вокруг огромная морда зверя.
— Я зверь! — распахнулась пасть. Рев вывалился в куцый лес и уткнулся в море. Но откуда-то издалека вдруг пришел ответ. Кто-то ревел: так же страшно и пусто. И я побежал на голос. Расшвыривая когтями мелкие камни, раздирая мох и оскалив свои клыки.
— Зверь! – проревел я снова. Ответ пришел быстро: тот, кто второй, бежал мне на встречу.
Наконец, мы увидели друг друга. Это был то ли матерый волк, то ли огромный пес с уставшими печальными глазами, грязной истерзанной шерстью и тяжелыми страшными клыками. Он стоял и смотрел на меня, ничего не понимая. Ведь он тоже был я…
…Я очнулся на берегу, у небольшого деревца лицом в траве. Где-то трескуче гремела дискотека. Я заставил себя приподняться и, шатаясь, побрел к нашему домику. Когда я нашел его, в окнах не горел свет. Я постучал, и Ира, жмурясь от зажженной лампы, открыла мне:
— Ты где был?
— Какая-то фигня случилась. У меня такое иногда бывает, знаешь, словно видения какие-то…
— Ты опять упился! Видения у него.
— У меня это с детства, честное слово! С тех пор, как была тогда температура за сорок. Я тогда брел к дивану, упал, и начались эти картины…
— Лешка сказал, ты куда-то пропал. Я изволновалась вся. Ты хоть помнишь, где ты был?
— Я был волком, — ответил я, а потом вдруг почувствовал, как наливаются тяжестью мои руки и опустился на них.
— Нет!!! – закричала Ира.
Я поднял пасть и завыл. А потом вдруг понял, что передо мной испуганная мягкая самка, слабая и желанная. Я кинулся на нее, разрывая клыками ночную рубашку, и снова завыл…Утром, проснувшись, я разбудил Иру:
— Ты помнишь?
— Что? – улыбнулась она.
— Я был волком!
— Ты был пьяным и очень сексуальным. Все было восхитительно. Особенно этот элемент насилия. Я всегда хотела, чтобы меня изнасиловали. Но, конечно, не в подворотне. А так, знаешь, как вчера – тот, кого ты сама хочешь, а он вдруг раз, и изнасиловал тебя. Так грубо, и так страстно!
— Господи! Я же выл!
— Не без этого. Когда кончал.
— Я совсем не о том! – я встал, натянул шорты и побрел к туалету.
На пути мне встретились Леша и Костя со щетками и полотенцами. Я улыбнулся и помахал им рукой, но они не ограничились формальным приветствием:
— Слушай, ты вчера на дискотеке пропал, — сказал Леха. – Я тебя искал, но бесполезно. Ирка испереживалась.
— Я знаю. Я нашелся.
— И еще, — добавил Костя. – Ты слышал вчера вой?
— Казалось.
— Ни хрена себе казалось! – Леха покачал плечами и головой. – Да мы чуть в штаны не наложили! Костя взял стул, отбиваться собирался.
— Вой страшный был, — оправдываясь, кивнул Костя. — Совсем страшный. Я с волками сталкивался. Служил в тверских лесах. Они так не воют. Не знаю, что это.
— Может, я?
— Шутник, — усмехнулся Леха. – Ладно, я за тебя перепугался. Вот бы эта тварь тебя хапнула?
Я кивнул, и побрел к туалету.

Целый день мы так и ехали вдвоем. Мы смеялись, пели песни и разгадывали кроссворды. Мы перешли на «ты» и я стал подумывать, не пристать ли к ней. С одной стороны, мне всегда казалось, что если девушка рада общению с тобой, а ты не пользуешься моментом и не пристаешь, она может на тебя обидеться: мол, что же я, на столько не привлекательна? С другой – иногда между людьми возникает столь простое и непосредственное общение, что попытка привнести в него сексуальный оттенок, может все испортить. Легкость теряется, и бывает неловко посмотреть в глаза собеседнику. С точки зрения ситуации, она была «на все сто» для активных действий, но сделать самый первый шаг я никак не решался. Этот самый первый шаг всегда был для меня главной проблемой. Если я прикоснулся к девушке рукой или, тем более, поцеловал, дальнейшее логично вытекало из случившегося, и не составляло никаких трудностей. Но вот перешагнуть грань между простым общением и эротичным прикосновением – здесь я всегда терялся. С проблемой я боролся, в принципе, стандартно: пил сам и поил собеседницу. Совместная попойка сближает всех, и руки сами собой оказывались там, где мне было нужно. На трезвую голову подобное давалось крайне трудно. Я даже некоторое время боролся со своей стеснительностью опытным путем. Ученые тренируются на мышах и кроликах. Я использовал проституток. Впрочем, тренировки продлились не долго. Опыт общения с женщинами, которым ты уже оплатил эротику на час вперед, никак не соотносился с реальностью обычных отношений. Поэтому для себя я выбрал другой, не менее стандартный вариант: от разговоров – к делу. То есть периодически старался свернуть беседу в русло сексуальных тем, чтобы посмотреть, как они воспринимаются девушкой. Ну, и если реакция была положительной, сокращал дистанцию между нашими телами. Подобная тактика стала для меня практически автоматической при общении с любой представительницей противоположного пола. И поэтому, когда что-то затормозило меня перед Мариной, я еще раз усмехнулся сам над собой: «Все таки влюбился».
Она искренне улыбалась мне. В тихих, плавных глазах при взгляде в мои глаза всплывали игристые пузырьки радости. Ее тело, вольно или не вольно, демонстрировало себя. Марина, то прогибалась грудью вперед, на несколько секунд задерживая свой бюст в самом верхнем положении, то ложилась на бок, подобно Данае, демонстрируя красоту бедер. Иногда, смеясь, она склоняла голову на столик между нами, ее волосы беззащитно рассыпались на расстеленные газеты и журналы, и мне стоило усилий не провести по ее голове рукой. Что-то останавливало меня. И хотя я уже десятки раз сказал сам себе, что «ты упускаешь момент, и девушка ждет твои руки», ничего решительного за весь день я так и не сделал. Мы лишь говорили, говорили, говорили…
Ночью я встал в туалет. Марины не было в купе. Ее постель оказалась пуста, а матрац аккуратно свернут. Ничего не понимая, я вышел в коридор вагона. Лампочки не горели. Вокруг было можно видеть лишь за счет тусклого света далеких, дремлющих фонарей. Поезд стоял в каком-то тупике. Ничего не понимая, я пошел в купе к проводнику. Уже взявшись за ручку его двери, я ощутил страх. И все же я дернул ее…
…Карлица сидела на матраце и смотрела в окно.
— Нет! – крикнул я, захлопывая дверь обратно. Но закрылась она уже за моей спиной. Я был внутри, рядом с чудовищем.
— Мы – дакини, служительницы богини Калли, — сказала карлица. – Суккубы – жалкие темные демоны. Нам не нужно твое тело. Мы хотим говорить с тобой.
Я молчал.
— Ты боишься. Ты прав в своем страхе. Я могу принять любую форму, но это лишь сильнее испугает тебя.
— Кто ты? – спросил голос сверху, и к моему лицу свесилась улыбка красавицы, покрытой на это раз шерстью по самую шею.
— Кто я? Что за вопрос? …Богиня Калли? Какой то бред.
— Где твое семя? – спросила карлица.
— Что?
— Мы брали твое семя. Оно должно быть сильным. Но мы не видим твоего семени. Его нет.
— Оно исчезло, — сказала татарка сверху. – Это была иллюзия.
— Разве вы не иллюзия?
— Нет, — карлица зашипела и ее вытянувшаяся на змеиной шее голова больно укусила меня за шею. Я вскрикнул. – Но кто ты?
— Господи, вы служите богине и задаете вопросы мне? А где мы? Где Марина?
— Вот! – хохотнула дакиня сверху, и оттуда с хрустом рухнуло безвольное тело девушки. Я попытался подхватить его, но не успел: стукнувшись головой о столик, Марина упала на пол, в ноги карлицы.
— Ты хочешь любить ее? Ты хочешь отдать ей сердце?
— Не знаю. Какая разница?
— А ты не хочешь посмотреть на ее сердце?
— Нет! – крикнул я, но карлица уже воткнула ей в грудь свой коготь, и вспорола тело. Под ребрами, мерзко извиваясь в кровяной слизи, перебирал жирными кольцами огромный белый червь. Толстая слепая голова высунулась на секунду к нам, и нырнула в глубину тела под сердце. – Что это? – спросил я.
— Червяк, — сказала дакиня. – Они заводятся лишь там, где есть гниль.
— Она добрая и чистая женщина!
— Он ест ее нутро, а не лицо. Он питается страхом и болью. Сжирает то, чем ежедневно съедает себя она сама.
— Звучит абстрактно.
— Но кто ты? – хлопнула сверху крыльями татарка. – Ты есть, и тебя нет.
— Однажды, я был волком, — вспомнил я. – Я видел огромного волка. И был им.
Дакиня коснулась меня бородавчатым крылом и сказала мне:
— Это был не волк. Это – Упаут, пес-проводник в царство мертвых Осириса. Но ты– не бог, — она подняла глаза на красавицу. – Но он и не человек: у него нет дхармы. Его нет здесь. Он – никто.
— Вырвем его сердце? – предложила вторая. – Тот, кто никто, не может умереть.
— Не надо, — я схватился за дверь, но крыло остановило меня. Я изо всех сил ударил по нему ногой, но сверху упала огромная пасть. Прежде чем зубы вонзились в мое лицо, я закричал…
— …Саша! Проснись! – Марина разбудила меня. Я лежал на своей полке, мокрый и завернувшийся в пропитанную потом простынь.
— Кошмары, — ответил я. – Они бывали и раньше. Но там, в Абхазии, я как-то принял сильную дозу клофелина, и они стали…слишком реальны. Сегодня все повторилось. Те же твари были здесь…Они разодрали тебя. Господи, все так ужасно!
— Успокойся! Хочешь, я посижу у тебя в ногах, пока ты не заснешь?
— Это неудобно.
— Что ты. Все хорошо.
— Спасибо!
Она расправила простыню и, улыбнувшись, облокотилась на стенку. Несколько минут я смотрел на нее и гладил ее руку. Потом она склонилась ко мне и поцеловала. Ее не пухлые, но крепкие губы, теплом прокатились по моему лицу. Затем, вначале осторожно, но с каждой секундной все жестче, стали вычерпывать тепло из меня. Я с силой прижал ее голову руками и почти прокусил ей губы.
Я повернулся к двери и защелкнул замок. Затем потянул вверх майку с Марины, и она, чуть извиваясь, помогла мне сделать это побыстрее. Мы засуетились на узкой железнодорожной полке, толкая друг друга от стеснения и чрезмерного желания, а потом рассмеялись.
— До Воронежа далеко, — сказал я.
— И мы никого не пустим, — подтвердила она.
— Дам проводнику взятку. И шампанское в номер!
— Слушай, бывают курортные романы, а у нас – купейный.
— У людей все как у людей, а у нас…Хотя нет, лучше другой вариант: и какой же курортный роман не мечтает стать купейным?!
— Болтун!
— Находка, понимаешь. В том числе, для врагов нашей родины, которую бы давно продал, да некому.
Мы снова начали целоваться. На этот раз она уже была внизу, и я легко сбежал губами к ее крупной, быстро возбудившейся груди. Чуть прикусил влажные, затвердевшие соски, и вновь вернулся к лицу. С каждым поцелуем мои руки все сильнее ласкали ей бедра. Она же оплела мою спину, и дышала глубже и глубже. Когда ее дыхание стало тяжелым и немного глухим, я приподнялся, и снял с нее всю остававшуюся одежду. Потом лег на бок рядом с Мариной и опустил руку ей между ног. Я лишь чуть касался ее тела пальцами и губами, вынуждая ее саму все сильнее тянуться за моими движениями: подхватывать поцелуи и пока смущенно, но все более явственно, помогать моей руке. Понемногу я, словно, отдавался ее порывам, действуя все жестче и жестче. Наконец, меня уже не надо было подталкивать: руки и губы сильно, и даже немного грубо, мяли ее тело. В какой-то момент она чуть вскрикнула: то ли от боли, то ли от возбуждения, — и тогда, забросив ей обе руки вверх, за голову, и перехватив их своей рукой, — я оказался сверху и быстро вошел в нее.
Несколько грубых, сильных, проникающих движений тут же сменились плавным и мягким скольжением. Я приподнимался над ней, замирал на совсем короткое, мучительное сладостью ожидания, мгновение и вновь входил внутрь. Она тихо, не выпуская звук из горла, застонала, и тогда, я замер, погрузившись в нее. При этом мои руки обегали ее бедра, ныряли под спину и мяли грудь. Дыхание Марины становилось все чаще, и лишь когда она, не выдерживая ожидания, вздрогнула телом, подтолкнув меня, я снова начал жесткие, словно, разрывающие движения.
Потом я резко вышел из нее и опустился вниз. Раздвинул бедра руками, и быстрым, легким движением языка обежал ее йони. Потом погрузил его внутрь, и уже плотно прижал губы. Одна моя рука при этом гладила ей грудь, а вторая жестко сминала ягодицы. Бедра Марины двигались вслед за движениями моего языка и губ. Теперь она уже громко постанывала. Когда звуки ее голоса достигли высоких нот, я встал, и приподнял ее на ноги. Я развернул Марину лицом к зеркалу, вмонтированному в дверь, и грубо облапил загорелыми руками ее вываливающиеся яркой белизной из шоколадного тела груди. Я смял их почти до боли, а потом одна из моих рук опустилась для ласк вниз. Губы же сначала нежно, а потом все сильнее целовали ее плечи. Мы стояли почти у самого столика, чтобы все происходящее было хорошо видно в зеркало. Но Марина отводила взгляд, стараясь поймать мои губы своими.
— Посмотри туда! – шепнул ей я.
Она мягко, длинно улыбнулась, не открывая глаз, но я плавно развернул ее голову:
— Посмотри!
Марина медленно повернула лицо к зеркалу, и я не резко, но сильно толкнул ее в спину так, что она была вынуждена склониться вперед и упереться в дверь руками. Ее груди беззащитно провисли над полом, и я смял пальцами их соски. Потом взял Маринины волосы, чуть потянул их назад, приподнимая ее подбородок и прогибая поясницу. Второй же рукой с силой, звонко и сочно несколько раз ударил по ягодицам. Услышав легкий стон женщины, я коленом раздвинул ей ноги, и вошел в нее…
…Хотя поезд ехал все также пустым, утром я дал проводнику три сотни и попросил никого не подсаживать. Он понимающе, но как-то не пошло, а грустно улыбнулся, вернул деньги обратно и сказал, что и так подсадит к нам в последнюю очередь.
— Лучше помоги мне, — попросил он. – Пойду поем нормально. Здесь надо при остановке поезда отключать в вагоне кондиционер, а то сядет. Ты, как поезд тормозит, иди ко мне в купе, и вот эту ручечку опускай вниз, — показал проводник. – Как тронулись, набрали скорость – ее вверх. Я за полчаса управлюсь.
— Хорошо, — согласился я, и проводник ушел: то ли к коллегам- соседям, то ли в вагон-ресторан. Он пришел через полчаса, кивком головы поблагодарил меня, и я гордый своими тремя вовремя осуществленными включениями-выключениями, сдал ему вахту капитана вагонного кондиционера. Уходя, я не выдержал и спросил его, — Наверное, глупый вопрос, но я не приходил к вам в купе ночью?
— Лунатик или пидор? – поинтересовался железнодорожник. Но тут же сам ответил себе. – Хотя пидор вряд ли. Лунатик, значит…Нет, не приходил. А приснилось?
— Не без этого.
— Снилось-то что?
— Не важно. Чепуха всякая. Главное, что не приходил.
— Ты пойми правильно, — проводник остановил меня за руку. – Не спеши. Я тебе что скажу: не приходил ты ко мне или приходил, — точно не знаю. Я спал. И еще: дверь ко мне, когда я сплю, всегда закрыта.
— Хорошо…
— Нет, дослушай. Дверь ко мне закрыта, и зайти ты не мог. Но ведь кто-то смог, — он подтащил из глубины второй полки матрац к свету. – Смотри.
Синеватая блеклая ткань была густо залита кровью.
— Так что, друг мой, кроме нас тут никто в вагоне не ехал. И живые все, вроде, и дверь была заперта…Зачем мне кого-то к вам подсаживать? Я грех на душу не возьму.
Я кивнул и вышел. Марине я ничего не рассказал, а испортившееся ненадолго настроение списал на беготню последнего получаса, на которые пришлось мое управление вагонной «сплит-системой».

Я долго не решался пойти в церковь.
В детстве, когда она была чем-то запретным и таинственным, я часто, если оказывался неподалеку, забегал в какой-нибудь храм, неловко и быстро крестился, и стоял, слушая свои ощущения, пытаясь понять – действительно ли это то место, где Бог хотя бы на йоту ближе к людям? Чаще всего, Бог казался ближе. Мягкий теплый свет приходил, лаская макушку, сбегал вниз по позвоночнику, наполняя сердце нежной вибрацией, — и я радовался этой благодати, чутко внимал набегавшему на меня ощущению счастья. Я часто говорил с Богом. Правда, в одностороннем порядке. А Его словами я считал те мгновения, когда был в праве назвать себя счастливым. Я много рассуждал о тонкостях теологии, и любил обосновывать логически и на фактах науки неизбежность существования Бога. Правда, сам я не редко мучался сомнениями относительно того, что же такое я понимаю под словом Бог, и какая же из существующих религий все таки говорит о нем ближе к истине? Сомнения становились особенно мучительными из-за того, что каждая конфессия требовала неукоснительно следовать лишь ее постулатам, обещая тем, кто ослушается вечные муки и ад. В ад я не хотел, и страх толкал меня на новые поиски истины.
Я был знаком с баптистами, пятидесятниками и мормонами. Я посещал богослужения кришнаитов, и слушал проповеди последователей Федора Рыбалкина. Все они рассказывали мне об ошибочности и внутренней порочности православной церкви. Видимо, именно это и привело меня окончательно именно к ней. Мне всегда хотелось помочь тем, кто, на мой взгляд, оказался безнадежно слаб. Например, фашистам в отечественной войне. С трех лет я «рассказывался», изображая в лицах, придуманные на ходу диалоги сражающихся друг с другом солдат. Первые годы мои фантазии нередко начинались словами: «Я народю двадцать фашистов и пойду на Москву воевать». Меня искренне расстраивало, что слабым, с первых дней войны обреченным немцам так и не удалось войти в нашу столицу. Схожие эмоции привели меня в итоге и к православию: оно казалось мне беззащитным, разваливающимся и безнадежно устаревшим.
Несколько лет я протестовал против этого положения вещей, стремясь своими редкими визитами в церковь приободрить и укрепить ее слабый дух. Мне казалось, что мелкие, иссушенные годами и постом старушки у таких же, как они, состарившихся, грустных икон, получают заряд бодрости и надежды, лицезря рядом с собой столь редкое в церкви молодое лицо комсомольца. До глубины души я был уязвлен и расстроен, когда одна из этих старушек подошла ко мне и сказала:
— Что же ты, такой молодой, а в церковь ходишь?
— Мне понять хочется. Почувствовать божественное, — растерялся я.
— У тебя еще столько лет впереди. Ты же молодой. Тебя Бог зачем на Землю родил? Чтобы ты о смерти думал? Нет, что б ты жил и жизни радовался. Так иди и радуйся! А о смерти, Боге и душе успеешь еще задуматься. Время будет.
Я благодарно покивал и со стыдом выбежал из храма. Мне казалось, что я навсегда опозорен, жалок и смешон, — как крапивой изгнанный из женской бани подросток. Трудно сказать, чем бы потом обернулись мои попытки богоискания, если бы я не встретил на вступительных экзаменах в институт Надю, и энергия моей жизни не направилась в несколько иное русло.
Но теперь не придти я не мог. Я просто не знал, кто и где еще может мне помочь. К тому же со дня моего позорного бегства из церкви прошло слишком много времени. Жалеть православие давно было не за что. Да и казавшаяся безграничной молодость уже подходила к концу. И, входя в храм, я мысленно оправдался перед умной старушкой, что давно не так и юн, и мне вполне впору призадуматься о вечном. Впрочем, еще я подумал, что для нее, скорее всего, вечность уже состоялась, и все мои терзания и кажутся суетной нелепостью.
В церкви я несколько раз перекрестился и поставил пару свечек к иконам. Постояв рядом с ними, я попытался уловить хотя бы частичку тех ощущений, что накатывали на меня в храме раньше, но не смог. Несколько раз прочитанный «Отче наш» ничего не дал, как, впрочем, и дополнительно наложенные кресты вкупе с целованием иконы. «Душа-то мертвая», — с грустью констатировал я, и вышел из храма в поисках священника. Одного из них я нашел у одноэтажной пристройки, служившей по выходным воскресной школой для детей прихожан.
— Извините, — сказал я. – Если у вас есть минут десять, я бы хотел с вами поговорить.
— Давайте поговорим, — согласился священник. Он смотрел мне в глаза так внимательно, что я невольно напрягся, стараясь либо вспомнить, где я раньше мог видеть его, либо, прикидывая, что в моем облике вызывает такой повышенный интерес. На всякий случай я снял с головы шапку, поправил волосы и осмотрел шнурки. – Вы не против, в классе разговаривать? Одет я не по морозу.
— Конечно, — мы прошли внутрь и сели за первую парту. Он на место учителя, я –на место ученика-зубрилы. – Сразу скажу, что наш разговор может вам показаться глупостью, чепухой, но…я даже не знаю, что тут сказать…
— Просто начните.
— Хорошо, — я кивнул. – Верно…Что-то творится со мной. В последнее время я стал видеть, ну, вы бы назвали их демонами.
— А как бы вы их назвали?
— Я бы тоже назвал их демонами. Сами они сказали, что они не демоны, а дакини, служительницы богини Кали.
— Вы думаете, это разные вещи? Я имею в виду: демоны и дакини.
— Не знаю. Я принял их за суккуб, и сказал им об этом. Но они назвались именно дакинями.
— Они были в женском обличье?
— Да.
— Они что-то делали с вами? Вы вступали с ними в плотскую связь?
— Вступал.
— Вы думаете, что они поселились в вас?
— Нет. Но эти дакини приходили несколько раз и сказали мне…Такая странная вещь. Они сказали, что меня как бы нет. А потом убили. Я ехал в поезде, и там где они сделали это, все было в крови. Но я жив. В общем, чепуха полная. Да?
— Почему же? Вы верите в Бога?
— Ну, в принципе…
— Вы ходите в храм?
— Нет.
— Соответственно, вы не молитесь, не причащаетесь святых таинств и не каетесь?
— Ну, да.
— А ощущаете ли вы в этом потребность?
— Иногда. Может, крайне редко – да. Обычно, нет.
— Почему же пришли именно в церковь?
— А куда? Сразу к психиатру?
— Понимаете, если вы не прихожанин, не верующий, то я не смогу вам помочь. Вы крещенный?
— Да.
— Вы были бы готовы пройти через пост, молитву, покаяние и причастие?
— В принципе, да. А что вы хотите сделать? Какое-нибудь изгнание демонов?
— Нет. В вас нет демонов. Я вижу их.
— Вы?
— По странному стечению обстоятельств, тот к кому вы обратились за помощью, то есть – я, занимается изгнанием бесов. Порой очень и очень сильных бесов. Я привык узнавать их и видеть в глазах людей. Так вот, в вас их нет.
— А что есть?
— Есть истерзанная, опустошенная душа, искушаемая и слабая.
— О, как красиво.
— Красиво, потому что все, что создал Господь, истинно красиво.
— То есть, как мне быть?
— Мой совет: начать жизнь обычного прихожанина. Чаще бывать в храме Божьем. И демоны просто не придут к вам сами.
— Но я же должен буду покаяться?
— Конечно.
— Я не могу, — я развел руками. – Не могу. Глупо каяться, если ты собираешься грешить дальше.
— Конечно. И вы не должны грешить дальше.
— Но я же знаю, что буду!
— Почему?
— Я слаб.
— И вы оправдываетесь собственной слабостью?
— А как быть? Лгать самому себе и богу?
— Бороться с самим собой, с соблазнами, с грехом. Бороться и побеждать их!
— Но…но…я не могу!
— Вы наслаждаетесь грехом?
— Но поймите: все люди разные. Кто-то сильный, кто-то слабый. Вы не заставляете карлика таскать тяжести? Возможно, этот груз не по мне.
— Вы представляетесь себе духовным карликом? Или так просто выгодно?
— Я просто хочу жить с удовольствием! Никого не трогая, просто жить! Я не убийца, не насильник и не вор! Мои слабости, мои удовольствия – кому они мешают жить? Тем более, при чем здесь Бог? При чем здесь добро или зло? Я не плохой и не хороший.
— В каждом из нас есть добро и зло, — сказал священник. – Мы лишь даем проявиться то одному, то другому. Через себя мы понемногу впускаем их в мир. Мы добавляем каплю к силам Бога или Сатаны. И каждая капля может стать решающей.
— …Да что ты говоришь? – из-за моей головы выгнулась змеиная шея дакини-карлицы.
— Боже! – вскрикнул священник. – Изыди!
— Куда? – она встряхнула своими огромными крыльями. – Экзорцист, сегодня ты говоришь не с бесом, не с данавом, ни эмпусом и не ламией! Мы служим Шакти, известной как Кали, и ее мужу Шиве.
— Сатана! – священник поцеловал висевший на его груди крест. – Я отвергаю твои искусы.
— Тебя никто не искушает, — дакиня легко перескочила через парты и села напротив меня. – Я пришла попрощаться с тобой.
— Ты больше не придешь?
— Разве ты хотел другого?
— Нет. Я…я не верю.
— Я не нуждаюсь в вере, как ваш Иегова… Слушай меня, человек. Я не знаю кто ты. Наша госпожа, одно из ее имен – Майя, оставила своего мужа, Шамбху, и скрылась под покровом иллюзий. Одна из ее любимых шуток – становиться мужчиной, порочной и страстной. Когда мы встретили тебя, лишенного человеческой дхармы, то решили, что нашли ее в мире людей. Но наша самоуверенность была смешна. Ты – не она. Сегодня Кали вернулась на гору Каиласа к своим сыновьям шестиголовому Сканди и слоноголовому Ганеши, и к своему мужу – Шиве. Мы тоже возвращаемся в Гималаи служить ей. Но кто ты? Я могу лишь догадываться.
— Ты не поделишься своими догадками со мной? – спросил я.
— Нет, — ответила дакиня. – Иначе не исполнится то, чему суждено исполнится. Скажу тебе лишь, что моя госпожа, Майя, взращивает великие иллюзии, граница которых неведома никому. И она же, Кали, рушит их…
— Дакиня, — прервал священник. – Кто же рождает тогда добро и зло?
— Дрессировщик бесов, тебе ли не знать, что это лишь порождения людей? Не ты ли питаешь собой и добро, и зло?
— Но я следую законам добра! – сказал он.
— Ты так ничтожен, что никто не заметит этого. Твоя Книга учит тебя, что ты отвечаешь за грехи распавшегося андрогина – Адама, и потому рождаешься не в раю. А кто, как не ты, отвечает за ошибки твоих братьев, живущих ныне? И почему ты, — она прыгнула на парту перед ним и коснулась лица огромными грудями. – Наслаждаешься своей добродетелью? Ты трусливо радуешься, что избежишь пламени ада, в гордыне отправляя туда тех, кто оказался менее верен твоей Книге, чем ты. И ты говоришь мне о законах добра, — слуга посылающего на вечные муки ослушавшихся Его малейшего знака!
— И все же ты искушаешь меня, Сатана!
— Сатана, Вельзевул, Люцифер – я знаю их всех. Рабочие подмастерья Демиурга. Они творят другие миры, и им не до тебя…
— Но скажи обо мне, — окликнул ее я. — Ты говоришь, что все вокруг иллюзия, что вечна лишь Майя. То есть, я тоже иллюзия?
Она обернулась ко мне:
— Как и я, — сказала дакиня, потом помолчала и, взмахнув гроздьями бородавок, исчезла.
— Что ты хотел, сын мой? – спросил священник.
— Я?…Вы…что, уже ее забыли?
— Кого? – не понял он.
— Вы не помните, то, что здесь было.
— Было? – он покачал головой. – Наваждение у тебя. Зайди в храм божий и почитай молитвы.
Я кивнул и вышел. Священник продолжал сидеть, глядя в одну точку на стене, словно, высматривая узкую щель в этом мире, куда провалилась служительница Шакти.

Мы пили с Аней чай. Я густой, тяжелый, с острой свежей заваркой. Она – разбавленный холодной водой, едва подкрашенный. Ей не нравился едкий вкус крепкого чая. Я знал, что она пришла что-то сказать. И еще знал, что тоже должен поговорить с ней. Объяснить то, что так и не прозвучало.
— Мне скоро уезжать к Андрею.
— Здорово.
— Как мы будем дальше?
— Дальше? А будет оно, это «дальше»?
— Ты не хочешь со мной общаться?
— В душе ты уже уехала. Ты уже там. Но что-то, некая пуповина возникшая между нами, держит тебя. Чуть тянет назад. И ты не решаешься ее перерезать.
— Ты говоришь как-то громко.
— Скажи иначе.
— Мне трудно представлять, что мы расстанемся с тобой. Я не представляю, как мы будем строить наши отношения, — она провела пальцами по моей щеке. — И от этого мне грустно.
— Мы исполнили то, что были должны. Мы получили то, что должны были получить. И прочли открытую главу книги. Не стоит переворачивать ее. Просто уходи, и поцелуй меня на прощание.
— Ты хочешь меня выгнать? – она стукнула чашкой об стол.
— Не из квартиры. Только из жизни.
— Какой ты все-таки, — она встала. – Ты жестокий, Саша! Жестокий и бессердечный.
— Дакини вырвали мне сердце, — усмехнулся я. – Время подходит к концу. Я чувствую.
— Мое время?
— И твое.
— Кто же она?
— Ты знаешь, у меня много имен.
— Нет, ну, кто эта новая? Влада?…Какая она не благодарная тварь!
— Ты знала о ней.
— Но не знала, что из-за нее мы расстанемся.
— Не из-за нее. Из-за меня. Из-за тебя. В моем сердце ты уехала, и тебя уже нет.
— То есть, ты даже не предполагал, что могло быть еще что-то между нами?
— Было все, что могло быть.
— Кто определяет границы? Ты?
— Я.
— А почему не я? Почему ты такой эгоист?
Я допил чай, и подлил еще:
— Заварки больше нет. Именно я налил сюда столько воды. Но не я определил границы этого чайника.
— Какой ты умный! – она хлопнула стулом, и выбежала из квартиры. Я закрыл за ней дверь, и лег в постель. Пустота жадно отъедала куски внутри меня. И я заплакал.

В городе мы почти не виделись с Мариной. У нее были муж и работа. После них был только рваный жадный сон. И судорожные попытки найти расслабление в ночных танцах среди дрожащего нервного света ночных клубов. Я не помещался в этот ритм. Выпадал из бесконечного графика.
Я звонил ей, но чаще писал: по электронной почте или «смс». В этой череде слов, реальная Марина отодвигалась все дальше, а на ее месте жило уже что-то другое, придуманное ею, и дополненное мной. Почти каждый день я предлагал ей приехать ко мне, но она отказывалась. Писала, что случившееся в поезде – какой-то всплеск эмоций, желаний и так далее. Что, в принципе, она верная жена и страдает от того, что сделала. Наверное, я бы заставил себя прекратить писать Марине, но она никогда не говорила, что я надоел или не приятен ей. Я писал ей, что хочу ее, что влюблен, и что не видеть ее для меня больно. Она старалась не отвечать на такие слова. Вылавливала в письмах лишь те, что носили общий характер, и рассказывала мне об усталости и проблемах на работе. Но однажды Марина написала, что приедет. Я не спросил почему. Я просто был счастлив.
К ее приходу я пожарил нежные свиные отбивные в яйце с сухарями. Нарезал помидоры и огурцы. Открыл бутылку вина. Застелил новое белье и тщательно убрал холостяцкую квартиру.
Марина почти не опоздала. Вошла, неуверенно улыбаясь и нервничая. Долго снимала сапоги, оглядывалась вокруг.
— Поешь? – спросил я.
— Только с тобой.
— Я не стал готовить много.
— Правильно.
— Выпьешь?
— Давай.
— Полусухое красное подойдет?
— А есть выбор?
— Как ни странно. С тех пор, как я осознал в себе алкоголика, спиртное в моем доме копиться.
— И давно прогресс?
— Месяц.
— О! Круто! Давай полусухое, алкоголик!
Я плеснул в бокалы вино, положил ей на тарелку мясо, аккуратно сам разрезал его на четыре части.
— Ну, хватит, у меня у самой руки есть.
— Мне приятно.
— Можно подумать, ты за девушкой ухаживаешь…Пришла замужняя тетка, с понятными целями. Стоит ли так стараться? Я уже здесь.
— Ты нервничаешь. Чепуху говоришь.
— А я вообще не такая умная, как ты думаешь.
— Я об этом не думаю.
— А о чем же ты думаешь?
— Просто о тебе.
— Я тебя не понимаю: ты влюблен или в постель меня затащить хочешь?
— Грубо, Марина. И, что самое главное, как то не искренне звучит. Давай пойдем разумным путем. Выпьем и немного поедим. А?
— Давай, — она кивнула. – Не обижайся, я очень волнуюсь.
— Во-первых, мы уже были с тобой вместе. Во-вторых, если что-то тебя все таки напряжет, ты можешь встать и в любой момент уйти.
Марина подцепила вилкой кусок мяса с кожурой лимонного цвета, чуть надкусила его:
— Вкусно! Спасибо!… Ты не должен обижаться. Я так волнуюсь. Я никогда не была ни у кого из мужчин кроме мужа дома. Да еще, что будет потом, когда возвращаться домой.
— Что ты сказала мужу?
— А что я могла сказать? Очередные собрания. Очередные задания любимого руководства.
— Муж тебя к работе не ревнует?
— Ревнует. Но он мне верит… А я вот..
— Прекрати. Что значит, верит? Ты его и не обманываешь.
— Тебе так кажется? А чем же я занимаюсь?
— Ты делаешь то, что тебе хочется. Свободу людей ограничивают только в тюрьме. Либо они сами выстраивают внутри себя такую же тюрьму из принципов, проблем, страхов, понятий и так далее. В данном случае, если кто-то нравится тебе, ты ничего не можешь поделать с этим фактом. Он есть. И как умный человек, ты не можешь убедить себя в обратном. А отношения с мужем – это уже политика. В ней совсем иные принципы. Важно не то, что есть на самом деле, а то, что становится достоянием гласности. По умолчанию, все знают, что невозможно удержать сердце человека прикованным годами к тебе столь плотно, что он не взглянет ни на кого. И по умолчанию же, предпочитают наложить на эту тему табу. Кому она нужна, эта правда? В данном случае, только мне и тебе. Я ждал тебя, и я хочу тебя. Ты пришла ко мне, значит, ты тоже хочешь этого. Больше в этом никто не участвует. Здесь нет третьего участника наших отношений.
— Давай выпьем, а?
— Права. Заболтался. Извини. Не обращай внимания. Называется, «Остапа несло». .. За добро, за счастье и за здоровье всех наших близких!
— Я думала, ты скажешь либо «за любовь и секс», либо «за нас с вами, и за х…с ними».
— Типа, примитив?
— Ну, почему же.
— Я не обижусь.
— Иногда, ты сам делаешь все, чтобы тебя как раз так и воспринимали.
— А людям, порой, простоты не хватает. Вот я ее и несу в мир.
— У тебя столь глобальные масштабы?
— Шутка, конечно.
— А я, конечно, поняла. Пить будем, наконец?
Я кивнул, и сделал маленький глоточек. Марина, плотно обхватив губами стекло, выпила все. Я погладил ей руку. Она усмехнулась, и встряхнула головой.
— Я думал, труднее всего приставать первый раз. Похоже, ты опровергла мое мнение.
— Извини. Мне, правда, трудно.
— Давай я немного поцелую тебя?
— Разве девушку спрашивают об этом?
— Не знаю. Я вот беру и спрашиваю.
— А вдруг я скажу «нет»?
— Придется насиловать.
— Ты же не насильник?
— В малом приходится.
— Пожалуйста, в щеку можешь поцеловать.
Я подвинул свой стул к ней, и провел пальцами по ее ноге. Затем наклонился и легко поцеловал в губы. Она ответила мне движением, напомнившим, скорее, дрожь.
— Блин, да что же ты так меня боишься?
— Ну не знаю! – взмахнула она руками.
— Пойдем сядем на диван. Ты будешь рядом и расслабишься.
Она кивнула, и я, взяв Марину за руку, повел к постели. Когда мы сели, я снова поцеловал ее и тронул рукой грудь. Марина прогнулась и скинула с себя свитер. Затем сама расстегнула бюстгальтер и швырнула его на стул.
— Хочу тебя, — сказал я, наклоняясь губами к ее груди. Она выпрямилась, напрягалась, а потом, резко расслабившись, откинулась на постель.
Я стащил с нее оставшуюся одежду, целуя при этом тело. Ее бедра чуть двигались маленькими стыдливыми кругами. Живот сжался, а руки смяли под собой простынь, когда мои губы опустились между ее ног. Тягучий жар соединился с моим дыханием, и я вобрал его поцелуем. Ее ягодицы приподнялись, и я поймав их рукой, сжал. Она двигалась, словно пытаясь увернуться от моих поцелуев, и с каждым движением все больше теряя силы к сопротивлению. В конце концов, Марина застонала, и я приподнялся над ней, чтобы войти в нее. Но тут…я увидел на ее глазах слезы. Я остановился, и она всхлипнула:
— Что ты? что случилось?
— Мариночка, ты плачешь.
— Я знаю.
— Тебе ведь не больно?
— Нет.
— Тебе…тяжело?
— Да…Но ты не знаешь почему.
— Ну, из-за мужа?
— Нет. Он не при чем, — Марина вытерла слезы с глаз, и я помог ей осушить лицо ладонями. – Спасибо! Не обижайся! Мне очень – очень тебя хочется. Но тут совсем другое…Понимаешь, помнишь, я рассказывала тебе о Жене?
— Парень, которого ты любила до мужа? Потом вы расстались, ну, так что?
— Я боюсь, что…понимаешь, я его люблю. Я поняла это сегодня.
— Из-за меня, что ли?
— Нет. Мне сказали, он уезжает сегодня в Москву. Навсегда. Будет там работать…А я…я так и не сказала ему никогда, что люблю его. Пусть я не нужна ему! Пусть он никогда не вспомнит про меня! – Марина опять заплакала. – Но я должна сказать ему это!
— А он не знает?
— Он догадывается. Или даже не догадывается. Я не знаю.
— Зачем же ты приехала ко мне?
— Прости меня! Мне так плохо! Я не могла все это рассказать мужу… И я подумала, что ты отвлечешь меня. Не обижайся! Я знаю, звучит так…
— Прекрати! – я прикрыл ей губы ладонью. – Надо действовать, а не лить слезы.
— Действовать?
— Конечно! Во сколько поезд?
— В половине одиннадцатого.
— Мы успеваем.
— Куда? – закричала она.
— На вокзал. Вставай! – я вскочил и кинул ей трусики с колготками. – Бегом. У нас минуты считанные.
— Ты что? Ты что с ума сошел? Я никуда не поеду!
— Хочешь, чтобы я приехал на вокзал и кричал: «Женя! Вас любит Марина!» Посажу горло. Собирайся!
— Как я буду там выглядеть? Он же там не один!
— И ты будешь не одна. Скорее! Такси схватим на остановке, — я налил себе полный бокал вина, и залпом выпил. – Эх, гуляем! — потом просто перевернул бутылку и допил ее из горла. Вино продиралось с судорогами внутрь, и я чувствовал, как пьянею.
— Ты же завязал, — сказала Марина.
— Все хрень, — ответил я. – Завязал, так и развяжу.
— Плохо не будет?
— Плохо? – я усмехнулся. – Это слишком нежное слово.
— Зачем же ты выпил?
— В говно-с хочу-с!… Не важно! Бежим!
Мы мчались к остановке, поскальзываясь и хохоча. Я любил Марину, любил мир, даже Женю, к которому мы ехали. И все отвечало мне взаимностью. Я был пьян. Недалеко от стоянки такси, я на секунду остановил ее:
— Ты не можешь не попрощаться! Неисполненное будет жечь тебя годами. Я знаю.
— Я скажу.
— А тебе я тоже скажу «прощай» сейчас. На вокзале будет не до меня. Поцелуешь?
Марина сжала меня за щеки и с силой поцеловала в губы. Мы ввались в единственную машину, ожидавшую пассажиров:
— На вокзал. Железнодорожный, — «шеф» кивнул, и мы помчались…
Ей повезло. Женя стоял у центрального входа. Он был один. Он увидел ее раньше, чем Марина его.
— Марина! – окликнул Женя. И я сразу понял, что это он. По тоскливо воспаленным глазам, много лет ждавших тех слов, с которыми она приехала сюда.
Женя не успел мне удивиться, я быстро шагнул в сторону – к кафе, где, как я заметил, торговали пельменями: хорошая закуска к бутылочке водки…

Я лежал, выдавливая из себя сгустки плача. Ира баюкала мою голову, тихо напевая что-то себе под нос.
— И она…она…бросила меня!
— Не расстраивайся, милый, успокойся.
— Я…я, — слезы и кашель лезли вперед мыслей. – Я люблю ее. А она не понимает… Нет, понимает. Ей все равно.
— Я понимаю.
— Ирочка, милая, не обижайся на меня. Дрянной я человечишко. Не к кому мне просто с болью своей пойти. Не к кому!
— Ты ко мне пришел. Ты же мой родненький.
— И ты моя родненькая! – я зарыдал на новой, более высокой ноте, и обнял Иру за талию. Она же гладила меня все сильнее, и вдруг, сжав с силой за плечи, тоже расплакалась. – Хорошенькая моя, нежная, что же ты-то плачешь? Ты прости меня, за глупость мою прости! Зря я к тебе со всем этим пришел. Пьяный же я. Ты прости!
Ира покачала головой:
— Нет, все нормально. Я рада, очень рада, что ты пришел.
Я поцеловал ее в губы, пробежал ладонью по синеватому цветастому халатику: чуть тронул бедро и погладил колено. Ира сильно втянула воздух, улыбнулась. Я приподнялся, и запустил уже обе руки под полы халата, нащупывая, трогая тепло между ее ног.
— Какой ты, баловник, — чуть отстранилась и усмехнулась Ира. – Хочешь меня?
Я потянулся к ней и еще раз поцеловал, продолжая пальцами ласкать уже внутри ее тала. Ира широко раскинула ноги на кровати, задрала почти до груди халат:
— Поцелуй меня там.
Я вытер набегавшие из носа слезы и склонился вниз. Ира положила ладони на бедра, и еще немного раздвинула их в стороны, а потом взяла мою голову и жестко прижала ее к себе. Губами я крепко вцепился в нее, и она напряглась, ожидая боли. Но я тут же отстранился, чуть пробежав по ее плоти языком. Ира поймала мою голову, вернув в прежнее положение. Я опять слегка прикусил ее, и отстранился, услышав тонкий горловой вскрик.
— Не мучь меня, — попросила она. – Я просто хочу получить удовольствие.
Молча я поцеловал ее йони, и начал легкими, нарастающими по скорости движениями губ и языка возбуждать бывшую жену. Положив руки на мою голову, она все сильнее напрягалась, и наконец, напряжение перевалило за грань: задергавшись бедрами, она несколько раз громко выдохнула и расслабилась. Я приподнялся, собираясь лечь на нее, но Ира остановила меня рукой:
— Подожди…Спасибо тебе…Подожди. Я хотела поговорить.
— Я хочу тебя.
— Подожди. Нужно обсудить кое-что.
— Пугаешь такими вступлениями? Ты не больна СПИДом?
— Нет…Мне замуж предложили выйти.
— Кто? – я провел рукой по ее груди, оттягивая халат в сторону.
— Паша.
— Это парень с твоей работы?
— Да. Он любит меня.
— Ты говорила.
— Он подарил мне кольцо. С бриллиантом.
— Сколько стоит?
— Пятнадцать.
— Три его зарплаты. Правда любит, — я усмехнулся, и вернул халат на место. – Если серьезно, то это поступок.
— Я знаю. Но дело не в кольце. Он просит выйти за него.
— И что ты думаешь?
— Подумать должен ты…Ты любишь меня?
— Да.
— Ты женишься снова на мне?
— Не знаю.
— Ты будешь изменять мне?
— Да.
— Ты обещаешь дать мне счастье, нежность и спокойствие на всю оставшуюся жизнь?
— Нежность. Остальное обещать не могу…Не спрашивай больше. Ты должна ответить «да». Ирочка, я люблю тебя! Ты это знаешь.
— Знаю, — Ира прикрылась одеялом. Она дрожала.
— Никто и никогда не был мне дорог больше, чем ты. Ни та же Марина, ни… Тут имена – пустое. Просто никто. Я и себя-то не люблю как следует. Только тебя. Но…
— Сашенька, у тебя очень большое «но». Я устала от всех твоих измен. Пообещай мне, что это прекратится. Дай мне слово. И…Ты знаешь, я люблю тебя так, что…ты знаешь, — и она заплакала.
Я кивнул и встал. Поправил одежду и погладил ее по голове:
— Не рви мне сердце, Ирочка. Прошу тебя. Паша тебя любит. Искренне. Все, что я тебе сейчас скажу, будет ложью. Я тебя люблю, и не хочу терять. Но именно потому, что я люблю тебя, мы расстанемся окончательно.
— Уходи! – кивнула головой на дверь она, и, сжав простынь руками, закричала. – Умоляю тебя! Умоляю! Не делай этого.
Я размахнулся и с силой ударил кулаком в стену. Боль спицей уколола через руку в спину и голову. Мне стало легче.
— Что ты делаешь? Ты руку сломал! – она вскочила и бросилась ко мне. Крови почти не было, зато опухоль уже разнесла кулак вдвое. – Какой же ты! Какой!
Я поцеловал Иру, прижав здоровой рукой, и покачал головой:
— Ты не плачь. Не плачь, милая моя и самая дорогая! Я тебя люблю так, что пустота без тебя разорвет мое сердце. Но другая у меня любовь. Другая! Не та, что ждешь ты. Не та, что ты заслуживаешь…Ты настоящей любви заслуживаешь. Той, о которой книжки пишут, и про которую стихи слагают.
— Ты не сможешь? – всхлипнула она. – Ты не сможешь любить меня нормально?
— Нет, — я пошел в коридор. – Прости меня, если получится. Скажи Пашке «да». Он настоящий. Он добрый. Он хороший. Что ждать от меня? Что тут ждать? – я быстро обулся, и прижал ее к себе. – Я побегу. Побегу. А то опять будем плакать и плакать. Плакать будем…Не надо, не надо…я опять плачу…милая моя, любимая, прости…прости! Ты должна выйти за него. Ты будешь счастлива! Ради меня! Умоляю! – я открыл дверь и почти выпрыгнул в подъезд. – На свадьбу не зови! Такие вот дела! – крикнул я уже от лестницы…Вытирая слезы, я вдруг понял, что мне стало легче.
В павильоне на остановке я заказал сто пятьдесят водки, запил их стаканом теплой тошнотворной «Фанты», и почувствовал, как вместе с новым опьянением разбегается по телу тревожно глобальное расслабление.
— Блин, — сказал я стоявшему рядом за стойкой с таким же как у меня стаканчиком майору ВВС. – Полетел куда-то я.
— Пять минут – полет нормальный! – хмыкнул он в ответ. – Надо повторить.
Я вытащил из кармана несколько смятых купюр, и дал ему:
— Чего-то сил нет. Если можно, себе и мне по сто пятьдесят еще…Только без «Фанты». Меня от нее тошнит.
— Без проблем, — кивнул авиатор, и пошел к стойке.
Я прислонился лбом к прохладному стеклу. Потом вспомнил про руку, и прижал к витрине и ее. Боль пульсировала в кулаке, но как-то глухо. Тепло выкатилось из груди и вползло в позвоночник. Я усмехнулся:
— Выше не надо, — сказал я сам себе.
— Ровно льют, — ответил летчик.
— Я о другом…За знакомство? Саша.
— Вася. Василий. Если угодно, банальная кличка – Кот, — Вася придал своей улыбке сходство с кошачьим самодовольством. – Между прочим, не только за имя кличку дали, — гордо сказал он.
— Сметану любишь? – предположил я, чувствуя, что тепло все-таки врезалось в позвоночник и подходит к голове. – Ладно, я понял, бабы…Если вдруг мне сейчас плохо станет, сразу скорую вызывай.
— Что такое? – напрягся Кот.
— С детства такая фигня, с шести лет — пояснил я. – Была высокая температура. Тепло пошло в голову, и потерял сознание…Так сейчас похоже, что страшно.
— Совсем тебе дурно?
— Совсем.
— Выпить надо, — улыбнулся он. – И все пройдет!
— Это точно, — кивнул я, отмахиваясь рукой от вспорхнувших с витрины бабочек. – Полетели, — сказал я авиатору, и стаканчик вывалился у меня из пальцев…
— …Встань, миленький! – попросила бабушка.
— …Сынок, — шепнула мама.
— …Господи, — сказал я.
— …Ты бы жил, — папа потянулся ко мне рукой.
— …Я люблю тебя, — шепнул голос, но я уже не увидел глаз.

Было холодно. Тяжелое ложе Изначального Камня нехотя выпустило меня. Я медленно сел и посмотрел на Ахура-Мазду и Ангро-Майнью.
— Неисполненное исполнилось, — сказал один из богов. Я уже вспомнил, что так и не научился внешне отличать доброго Ахуру от его злого брата-близнеца Ангро.
— Моя бы жизнь была такой?
— Почему бы нет? – ответил второй. – Она не лучше и не хуже других жизней.
— Вместо шести первоначальных лет, вы подарили мне тридцать. Но все же, она короче.
— Ты исполнил то, чему не исполниться здесь. Ты исполнил свою плотскую жизнь. Ты пришел к краю, за которым начинается время духа.
— Ты нуждался в паньчамакаре, которая не мыслима без телесной любви. Теперь ты готов, понять энергии, движущие миром.
— Ты коснулся праджня, мудрости, позволяющей осознать иллюзорность всего сущего.
— А самадхи, которая даст тебе узреть Абсолютное, ты постигнешь и вне плоти.
— Но те, кто был в моей ныне исполненной жизни, те, кто любил меня, — иллюзия их мира жива? – спросил я.
— Да, это великое творение – сон Вишну. Ты был лишь иллюзией в иллюзии. Иллюзией тех, кто хотел, чтобы их шестилетний сын вдруг ожил, иллюзией тех, кто мечтал о любви, тех, кто ждал плотских утех. Линии их фантазий и желаний переплелись во времени и пространстве так плотно, что нам с братом было достаточно лишь немного помочь им увидеть то, что они хотели видеть. И даже мудрые дакини не сразу разгадали твою тайну.
— Что ждет меня дальше?
— Прежде чем ты вспомнишь свои прежние перерождения и произнесешь отречение саньясы от небесного мира богов, исполни традицию. Ты постиг любовь. Открой нам, богам, хранящим скрижали добра и зла, свой секрет ее лика.
— В любви родился это мир, — ответил я. — Потому что Великое Сердце не вынесло одиночества. Все, что существует и живет – есть любовь. Каждая новая любовь – это маленькая Вселенная. Она зреет к своему мигу, а потом происходит Большой Взрыв. Он вздымает душу и плоть, и порождает другие Вселенные — новые души и новую плоть. Любви не бывает мало, потому что она везде, и надо лишь ее ощутить. И ее не бывает много, потому что, мы сами – есть любовь. Беда людей в том, что их сердца спят. Любовь – это движение, это сила, это энергия. Людям легче стоять на месте. Они ищут поводов жить, и придумывают себе смысл. Они ищут жизнь в словах и понятиях, обкрадывая свои души. И слепо оглядываются вокруг, когда их начинает жечь пустота. Все, что им нужно, это открыть свои сердца миру, а – значит, открыть их любви… В любви нет секрета, потому что секрет – тоже лишь ее порождение, — и после этого я произнес. — «Аум сва саньястан майя»…

Он бегло перелистал несколько страниц, и брезгливо отшвырнул пачку листов в сторону:
— Что за муру ты здесь мне подсовываешь?
— Ну, вы же просили описать свои ощущения. Переживания.
— Я просил на листочке! Ты слышишь: на одном листочке, не на десятках! Здесь тебе что: литературное объединение?
— Нет, — вздохнул я.
— Это отделение алкогольных неврозов, если ты забыл! – он скинул рассказ на пол. – И не делай из меня идиота, — я этого читать не собираюсь.
— Извините, — я торопливо собрал листы с пола. – Я вам…завтра. На листочке. Хорошо?
— Хорошо, — несколько успокоился он. – На процедурах был?
— Был…
— Ладно, иди. Пусть Вася ко мне зайдет…Кончай ты с этой писаниной глупой. «Белочка», она спокойствия требует, отдыха. Я санитарам скажу, они у тебя теперь будут листы отбирать. Понятно?
— Да. Конечно. Можно эти оставить?
— Оставь.
В палате меня ждали.
— Вась, он тебя зовет.
— Да фиг с ним! Как, скажи, прочитал? – поинтересовался бывший летчик.
— Пошел бы ты…Швырнул все на пол.
— Ну и дурак, — сказал Леха, приехавший с Украины на заработки столяр, запивший на первую же зарплату, да так, что через месяц запоя оказался вместе с нами в палате.
— Грамотно, между прочим, изложено, — сообщил со своей кровати мнение Иннокентий, бывший тантрист, практиковавший паньчамакару, состоявшую по большей части, из продолжительных возлияний с последующими «групповухами». Однажды, после очередной попойки, Иннокентия застукали за тем, что он целую ночь пытался удовлетворить чугунную ванну, страстно называя ее «дакиней». После этого друзья-тантристы, скрепив любвеобильные сердца, отправили его на «скорой» в отделение алкогольных неврозов. Тоска по неисполненным ритуалам щемила его сердце. – И что же, терминология Вед нисколько не привлекла этого олуха?
— Он до нее не дошел.
— А мне некоторые сценки – очень даже ничего, — ухмыльнулся Андрей, рок-музыкант, дважды проходивший курс реабилитации от наркотиков, завязавший все таки с ними, и после этого – мирно спившийся. – Про поезд особенно понравилась. Ну, с этой девкой! Если долго не выпустят отсюда, дашь как-нибудь в сортир …почитать.
— Бабы одни на уме, — осудил Иннокентий. После коитуса с ванной, он подумывал о пути инока и монашеской келье.
— Ладно, — махнул рукой Вася. – Короче, читать он не стал. Значит, спор я проиграл, и с меня пол-литра. Сейчас сгоняю в кабинет, и приступим. Костя-санитар уже все достал.
Несколько минут ожидания прошли во всеобщем молчании. Я уныло перелистывал страницы рассказа, столь безальтернативно отвергнутого нашим завотделением, остальные просто глотали упруго набегавшие слюни.
Наконец, Вася вернулся, на ходу откручивая крышку с пол-литровой бутылки «Пепси»:
— Конспирация, — весело пояснил он.
Мы подвинули в круг свою тару: в основном металлические кружки из-под компота, и около минуты заворожено следили за Васиным священодейством. Когда последняя, неторопливая капля, словно нехотя, наконец скатилась по стенкам бутылки, Андрей погрозил всем пальцем:
— Без тоста – ни-ни! Мы же не алкаши какие-нибудь…Писатель, тебе слово.
— А что тут думать? – развел я руками. — Актуальный сейчас, хотя и вечный тост: «За любовь!»
Мы глухо чокнулись, и с блаженными улыбками дорвавшихся до молока младенцев, выпили…Мне сразу похорошело. И показалось, что с тумбочки Иннокентия сваливается вниз грузный, вялый червь. Впрочем, не долетев до земли, он превратился в бабаочку и вспорхнул к потолку. Я с облегчением вздохнул…

…День Брахмы только начался. Вишну предстояло воплотиться еще 71 раз…