ГОВОРИТЬ С БОГОМ
Генка таскал из хранилища на мусорку слизкие пятнистые кочаны сгнившей капусты, когда его окликнул Михаил Петрович:
— Эй, Крокодил, там Ленка вернулась. Из седьмой. Помнишь ее, поди?
— Правда?! Совсем вернулась?
— Совсей некуда. С двумя ребенками муж выгнал. Вот жизнь! – Михаил Петрович махнул рукой, пошел дальше. Генка заулыбался и, бросив гниль под ближайший куст, побежал к подвалу.
Бывший подвал пригородного пансионата, когда-то в шестидесятых превращенный во временное жилье для возводивших его строителей, так и не стал настоящим подвалом, куда волокут всякий ненужный хлам, с которым и не жизнь уже, а расстаться жалко. В двадцати пяти небольших кельях, тянущихся по длинному вечно сумеречному коридору, заселились люди. Сначала кое-кто из строителей решил обзавестись семьей и угнездиться до лучших времен в подвале. К ним прибавились приезжавшие из деревень на работу в городской пансионат сестры-хозяйки, уборщицы, слесари и грузчики. Любое жилье, да еще прямо у рабочего места, казалось многим чуть ли не чудом. Тем более, что впереди были такие перспективы. С годами перспективы ушли. Пригород стал городской окраиной. А люди переженились и перероднились. Кого-то судьба все же вынесла из подвала на поверхность, но большинство передало свои кельи по наследству детям, а потом и внукам.
Генка еще не сбежал вниз, уже со ступенек крикнул:
— Ленка! Привет!
Никто ему не ответил. Он распихал вечно развешенные пеленки у третьей квартиры (Маша недавно родила второго), как всегда, когда спешил, споткнулся на бак у пятой (Григорий Семенович утверждал, что имеет право держать его в коридоре, а не комнате), у восьмой бегло, но опасливо глянул под ноги (пару раз он наступал на хвост уродливой таксы Баси, и она злобно цапала его), наконец остановился у двенадцатой. Прижался к двери сначала лбом, потом ухом, но ничего не услышал. Тогда постучал, толкнул дверь:
— Лена! Привет!
— Она отдыхает, — остановила его Анна Семеновна. Она стояла у двери, жарила на плите картошку.
— Кто там? – раздосадовано спросила из комнаты Лена.
— Я! – крикнул Генка.
— Крокодил?
— Да!
— Чего надо?
— Ты вернулась!
— Вернулась. Не лезь, не до тебя.
— Да? – Генка посмотрел на Анна Семеновну.
— Мам, прогони ты этого дурака! – прокричала Лена. Вслед за ее криком, сразу же заплакал ребенок.
— Уйди, Генка! – Анна Семеновна замахала руками. – Дите разбудил, ну тебя! Чему радуешься?
— Так Ленка же вернулась!
— Дурак ты и есть дурак. Чему тут радоваться? Плакать надо, а ты радуешься.
Генка кивнул:
— Я ж не знал.
— Не знал он! – закричала из комнаты Лена. – Уйди на хрен!
— Иди – иди, — подтолкнула Анна Семеновна.
Генка заулыбался, вышел. Он все равно был рад, что услышал Ленку. Улыбаясь, вернулся за капустой. Теперь даже слизкие гнилые кочаны нравились ему. Он остановился, лизнул один из них. Было не вкусно, но как-то здорово.
— Ты что делаешь? – крикнул вдруг над ухом Женька, он тоже работал на хозяйстве грузчиком. – Заболеть хочешь? Я Михаил Петровичу расскажу!
— Ленка вернулась! – радостно сообщил Генка.
— Зачем капусту гнилую лижешь?
— То и лижу. Хорошо мне.
— А я расскажу.
— Рассказывай.
— Ты дурак! – сообщил Женька.
— Ты тоже, — беззлобно ответил Генка и еще раз лизнул капусту. – Не вкусно.
— А чего лижешь?
— Нравится.
— Дай мне!
— На, — Генка протянул Женьке кочан. Тот тоже лизнул, сплюнул:
— Гадость! А Ленка совсем вернулась?
— Совсем.
— Она же замужем.
— Говорят, ее муж выгнал.
— Плохо.
— А мне хорошо.
— Ну и дурак, — Женька пошел по своим делам.
Вечером Генка опять говорил с Богом. Перед этим, как всегда, было сильно больно и что-то тряслось в голове, но потом ничего не осталось, только все чистое и легкое, и голос Бога.
— Ленка вернулась.
— Я знаю.
— Мне радостно, мне хорошо. А Женька говорит, что все плохо.
— Так и есть. Но тебе хорошо.
— А Ленке плохо?
— Да.
— Я хочу, чтобы и ей было хорошо.
— Ты можешь это сделать.
— Ее муж выгнал. Значит, у нее денег теперь нет. Но и у меня их нет.
— Зачем тебе деньги?
— Куплю ей и детям сладости.
— Это верно. Это хорошо.
На следующее утро, когда Генка проснулся и, улыбаясь, отправился на автобусное кольцо за хлебом, он нашел у киоска сто долларов. Поднял их, отряхнул от налипшей грязи, улыбнулся продавщице ларька и спросил:
— Это деньги?
— Деньги. Ты где взял? – женщина шустро вынырнула к Генке.
— Бог дал, — улыбнулся он.
— Ты это, — она протянула руку. – Дай-ка мне, гляну.
— Не-е, — покачал головой Генка. – Моя. На сладости.
— На сладости? – продавщица с легким поскуливанием закружилась вокруг него. – Молодец. Это верно. Я тебе сейчас продам сладости. Сникерсов продам, вафелек, слышь. Давай денежку!
— Не-е. Такую денежку в банк носят. Мне Михаил Петрович рассказывал. Она американская, — Генка, не заходя за хлебом, развернулся идти в пансионат.
— А ну, вернись! – закричала продавщица. – Я в милицию сообщу. Тебе ж за эти доллары морду всю твою тупую разобьют! Отдай деньги!
Генка помотал головой, и зашагал быстрее. Хотел похвастаться Ленке и рассказать, каких сладостей он ей накупит. Но Анна Семеновна опять не пустила его в комнату к своей дочери. Опять Ленка кричала из-за двери, чтобы он убирался. Опять ревел ребенок. Генка сказал Анне Семеновне про американские деньги, но она то ли не поняла, то ли не поверила: вытолкала его из квартиры.
У себя дома Генка аккуратно спрятал бумажку под матрас и стал думать. Думал он над тем, сколько купит сладостей, как они с Ленкой и ее детьми будут их есть и смеяться. Но потом пришел Михаил Петрович и стал гнать Генку на работу: разгружать тушенку. Генка заулыбался, подумал, что скоро ему не надо будет работать, но Михаил Петровичу пока ничего не сказал – отправился к машине.
Вечером Генка понял, что все таки с Михаил Петровичем посоветоваться надо. Просто потому, что не посоветоваться ни с кем он не мог: очень хотелось похвастаться находкой. А зам директора пансионата по хозяйственной части был для Генки самым авторитетным человеком, да и, наверное, самым близким. Он помогал матери, растившей Генку без мужа. Потом, когда мать умерла, помогал Генке. Даже возил его на автобусе учиться в специнтернат и обратно, чтобы не оставлять там на ночь. Выделил Генке пусть самую маленькую в подвале, но свою комнатку. И на работу взял. С кем же еще советоваться?
Михаил Петрович тоже жил в подвале, в пятнадцатой квартире. Генка пришел к нему перед сном. Как всегда заулыбался:
— Советоваться с вами хочу.
— Советуйся, — Михаил Петрович отставил стакан с крепким тяжелого цвета чаем.
— Я денежку нашел.
— Покажи.
Генка протянул сто долларов. Михаил Петрович повертел их в руках, вернул:
— Я в них, Гена, не разбираюсь. Может и настоящие. Только очень уж крупные. Ты их где взял.
— Мне Бог дал.
— Бог – это хорошо. Но он же тебе не из рук в руки дал?
— Нет. Я же рассказывал, я Бога не вижу. Я с ним только говорю. Он мне сказал, что я их найду, и я нашел.
— Вот как? Где нашел-то?
— За хлебом ходил и у киоска нашел. А много здесь денег?
— Ну, вот смотри: ты получаешь у меня восемьсот рублей. А здесь три тысячи сто таких рублей. То есть, как бы твоя зарплата почти за четыре месяца.
— Это много.
— Много. Что купишь-то на них?
— Сладостей.
— Зачем?
— А Ленке. Она на меня ругается, а я хочу, чтобы радовалась.
— Не забыл ты ее? Эх, дите ты вечное. Послал тебя Бог на мою голову. И ты уж, коли речь зашла, не очень-то слушай, что там тебе Бог говорит. Ты помнишь, что тебе доктор сказал?
— Что болею я.
— Правильно. И что Бога твоего нет, а есть лишь эпилептический криз. Это, Генка, сейчас на Бога мода пошла. Раньше, в мое время, о нем никто не думал, и жили очень даже без Бога твоего. А сейчас понаслушались глупостей.
— А что, раньше Бога не было?
— Его, добрый мой Крокодил, нет, увы, и сейчас. Ишь, про Бога заговорили! А кто заговорил? Те, что страну угробили, людей в нищету превратили, преступников развели, Чечню всякую. Кто они чтобы Бога-то узреть?
— А я его тоже не вижу. Я с ним говорю. Но если Бога нет, то кто же мне отвечает?
— Сам ты себе и отвечаешь.
— Я, Михаил Петрович, молчу. Это Бог говорит.
— Слушай, не зря в старину поверье было: Господь таких как ты любит. Поди, частенько с ним говорили. Ты не обижайся, болтай, конечно, свою ерунду, благо теперь не опасно, но я уж, извини, человек материальный. Секретарь партячейки, меду прочим, в пансионате был! – Михаил Петрович глубоко, солидно глотнул чая, поморщился: горячий еще. — И подумай ты, Божий человек, кому твой Бог нужен?
— А чего ему нужным быть? Есть он, и все.
— Нет, ты хоть и не умный, но дурака не строй, — завхоз плеснул себе еще чая, чуть раздражаясь, кинул в него четыре ложки сахара: сладкое успокаивало. – Знаешь, сколько я вашего брата, так сказать, отставшего элемента переубедил? Эге-ге сколько тут из деревень приезжало! Да не я их, жизнь сама переубедила. Ты, вот, добрый человек, никому зла в жизни не сделал, и что тебе Бог? Сделал идиотом, над которым все смеются!
— Так смеются, это же хорошо: вы сами говорили.
— Говорил, — отмахнулся Михаил Петрович. – И говорил, и скажу. Но ведь все равно: смеются. Издеваются. Живешь ты в конуре…
— Вы комнату мне хорошую…
— Не перебивай! В конуре! За девкой какой-то с первого класса бегаешь, а она с тобой даже говорить не хочет. Потому что твой Бог, если бы он был, это он тебя наказал! А за что?
— А может, он не меня наказал?
— А кого же?
— Я же не знаю. Может кого еще? И потом…- Генка заморгал, задвигал как рыба ртом. – …Потом деньги я нашел!
— Ладно. Ты не горячись, а то опять, — испугался Михаил Петрович. – Это я так, болтаю. Говоришь со своим Богом, и говори себе. Все хорошо. Ты вот что, послушай. С деньгами с этими надо тебе в банк ехать, в обменный пункт. Сядешь на автобус на кольце, и поедешь до остановки «Сквер». Там выходишь прямо у обменного пункта. У дверей будет милиционер, у него спросишь, куда тебе подойти. Я сам не знаю, не ходил.
— Спасибо вам, Михаил Петрович.
— Не за что. Забыл бы ты про Ленку, а?
— Нравится она мне. Как же забыть?
— И то верно, — Михаил Петрович выплеснул остатки чая в раковину. – Иди, Генка, спать. Тебе после твоих разговоров со Всевышним очень покой и хороший сон требуется.
Утром Генка аккуратно завернул сто долларов в газету, сложил конвертиком, спрятал на груди и пошел на автобус. Он хотел привезти сладости Ленке к обеду. Со сладостями она ему обрадуется, и выйдет наконец поговорить. Ему так хочется ее увидеть.
— Эй, зачуханный, у тебя деньги-то есть? – спросил его водитель, когда Генка стал залазить в автобус.
— Деньги есть, — он достал мелочь из кармана.
— Слава Богу.
— Это мои, — сказал Генка. – Я заработал.
— Я рад, что не украл. Плати и не болтай много.
— А вы мне у сквера остановите.
— Остановлю. Тебе не в банк ли? – хохотнул водила.
— А вы как узнали? – испугался Генка.
— По тебе сразу видно, что идешь проценты с валютного вклада снимать.
— Правда?
— Я врать не буду.
Генка понадежнее запихал в глубину кармана газету с купюрой, сел на самое заднее, одинокое место, обхватил себя руками. Шофер глянул на него, покачал головой: «Придурок!»
Генкину остановку водитель объявил по салону, громко сообщив в микрофон: «Сквер! Который там в банк за валютой, сходи!» Крокодил подскочил, испуганно поглядел на соседей, которые всю дорогу и так старались смотреть куда угодно, но только не на скорчившегося на заднем сидении придурковатого парня, и выбежал. Милиционер стоял метрах в десяти от остановки, под массивными золоченными буквами «Банк». На плече его стильно болтался короткоствольный автомат, выгодно подчеркнутый пятнистой курткой и облегченным бронежилетом. Идеальный охранник презрительно взглянул на бочком приблизившегося к нему Генку, прикрикнул:
— А ну, вали отсюда, псих!
Крокодил заулыбался, кивнул несколько раз:
— Здравствуйте! Здравствуйте!
— Здравствуйте! Чего надо? – смягчился мент.
— Я денежки нашел, — сообщил Генка.
— Молодец, — автоматчик похлопал его по фуфайке. – А теперь, топай отсюда!
— Нет. Я не просто денежки, я… — Крокодил потянулся к уху охранника, но тот брезгливо откинул его голову. – Я американские нашел.
— Так. Доллары что ли? – недоверчиво спросил банковский страж.
— Да. Я их поменять хочу. Михаил Петрович сказал, что вы мне поможете их поменять., — зашептал Генка. — Он сказал, что это три тысячи сто рублей. Что это почти четыре моих зарплаты. И спросить у вас, сказал, где меняют.
— Доллары покажи, — охранник вытащил ладонь из пятнистой перчатки, торопливо пошевелил пальцами. – Дай гляну!
Крокодил достал из-за пазухи сложенную газету, слюнявя пальцы развернул ее, вытащил купюру:
— Вот они!
— Так – так, — милиционер повертел бумажку, поднял на свет, потер ногтем. Наконец изрек. – Фальшивая. Забираю в качестве вещдока. А тебя сейчас за сбыт фальшивых долларов отправлю с нарядом в отделение, а потом в тюрьму. Ты понял, придурок?! – охранник качнул автоматом. – Понял?!
— Понял, — Генка не отрываясь смотрел на свои деньги, увидел, как они вдруг исчезли в кармане стильных пятнистых штанов и заплакал. – Мои денежки! Отдайте, дядя!
— Пошел отсюда! – мент несильно ткнул Генку складным прикладом в грудь. – Ты не понял что ли, урод?! Куда ты лезешь?
Генка, вытянув руку, закружился вокруг охранника, пытаясь залезть к нему в карман.
— Мои! – скулил Крокодил. – Отдайте! Я сладости куплю! Ленка ждет.
Оглядевшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, охранник скинул автомат с плеча и ударил Генку прикладом в живот. И когда Крокодил, не понимая еще, не чувствуя боли, лишь по инерции согнулся, ударил его локтем в затылок. После этого охранник легко отпрыгнул, и нырнул внутрь банка. Генка остался лежать на асфальте.
— А Михаил Петрович думает, что тебя нет.
— Это его нет.
— Он-то есть, — смеется Генка. – Как же нет. У нас в пансионате работает.
— Никого нет кроме меня: ни тебя, ни Михаила Петровича, ни меня самого. Я проявление всех и всего. Тот я, кто говорит сейчас с тобой, лишь мой вдох. Но за вдохом следует выдох.
— Это я не понимаю.
— И не нужно. Меня нельзя понять.
— И увидеть!
— Только живым.
— А когда я умру?
— Смертным не положено знать свой час.
— Почему люди злые? Я всем улыбаюсь, меня Михаил Петрович так учил. А они все равно злые.
— Люди злы от своей ограниченности. Ограниченности чувств и мыслей. Вы все есть я, а я есть вы. Причинять зло самому себе – признак глупости.
— Говорят, что я глупый. Но я не злой.
— Ты не глупый. Ты простой. А это хорошо.
— Теперь я не куплю Ленке сладости?
— Нет. Но не жалей об этом.
— Почему?
— Не надо ей. Она стала такая толстая, что сладкое ей уже давно вредно.
— Вот так! — радуется Генка, — Хорошо, что не купил. А то бы обиделась…
Генка лежал на кровати мягкий, большой. Казалось, что его вечная глуповатая улыбка тухнет на лице, как экран старого телевизора, соскальзывает куда-то, но никак не может расстаться с привычными уже для нее округлостями подрагивающих при дыхании щек, вечно влажных губ и по коровьи выпуклых, с пушистыми ресницами глаз.
— Не уверен, что мы что-то сумеем сделать, — сказал врач. – Я так понял, что у него недавно уже был один приступ. Теперь еще второй. Плюс сильный удар об асфальт с подозрением на ушиб мозга. Короче ничего конкретного.
— Я могу с ним побыть?
— Вы родственник?
— У него нет никого. Можно считать, что я родственник.
— Ему, в общем-то, от вас ни лучше, ни хуже. Сидите.
— Спасибо, — Михаил Петрович опустился на стул рядом с кроватью, на которой лежал Гена.
Врач ушел. Без его белого халата, профессиональной бодрости и безразличия Михаил Петрович вдруг ощутил себя растерявшимся и слабым. Генка пыхтел в своем оцепенелом, болезненном сне-ловушке. Притушенные к вечеру лампы накрыли маленькую, на одного, палату тревожным, печальным светом поздних станционных сумерек, когда уже сгустившийся мрак колеблют волны негромких белесых отблесков из окон тихо воркующего зала ожидания, беззлобно похохатывающего буфета и дрожащих синевой далеких светофоров. На такой станции прошло послевоенное Мишино детство. В такие тревожные сумерки он познакомился с девушкой, которую позвал с собой, строить заново возрождающийся большой город. Но город не ведал благодарности. Он забрал у Миши его девушку, позволив лишь отстраивать себя. И тогда все изменилось, все потеряло свою цену. От жизни остался лишь ее маленький кусочек, запакованный в длинный подвал пансионата, бесформенный и не интересный. Миша давно не ценил этого остатка, пережевывая годы как неотвязную жвачку, прилипшую к его губам. Но судьба все таки кинула ему подачку, которую из-за ее постыдной мелочности он засунул в дальний карман своего сердца. А теперь пришло время вытащить и этот последний запас. Михаил Петрович заплакал.
— И что же мне теперь делать? — посипел он, вытирая простыней нос. – Что мне делать, Крокодильчик ты мой? Я же и не знаю, сын ты мне или нет? Лида, земля ей пухом, так ведь мне и не сказала ничего. Гордая была. Или просто не знала точно. Кто же теперь-то ответит? Слышь, Ген, ты ведь там с Богом сейчас, поди, говоришь? Ты его про мамку-то спроси, а? Да и про папку не забудь, — Михаил Петрович усмехнулся. – Кто я тебе? Всю жизнь, вот, надеюсь, что никто, и всю жизнь, боюсь: вдруг, правда, не сын ты мне, и один я. Слышь, не один я, а, Генуль? .. Молчишь. И Бог твой молчит… А что, Бог, никогда мы с тобой не говорили, а может стоит? Может, день сегодня такой удачный, чтобы нам с тобой побеседовать, а?… Я ведь, Господи, и не верил в тебя никогда. Не за что как бы, понимаешь? Не за что мне в тебя верить. За судьбу свою разломанную, за жизнь пустышку мне в тебя верить? Мы тут, конечно, все рабы твои, но не холуи! Я лизать пятки тебе не собираюсь! Я вот тебя спросить хочу: ты зачем меня на свет, Господи, народил? Чтобы посмеяться надо мной да потешиться? Ах, как это здорово! Как милосердно! Как это по-христиански!… Хотя знаешь, я бы все тебе сейчас простил, Господи, за всю свою жизнь бы простил, если бы Генка, сын мой он, или черт с ним, не мой, лишь бы он сейчас поправился! Пусть он поправится! Пусть ему лучше будет! Ты ведь там такой большой и сильный. Что тебе стоит сохранить жизнь всего одному? Не надо даже чуда, будь просто добр ко мне! Боже, что же ты молчишь-то? Я говорю, а ты молчишь. Или ты с Генкой моим разговариваешь? Так поговорите, поговорите, но верни ты мне его обратно! Верни! – Михаил Петрович погладил лицо сына, дернулся и бросился к нему губами: тепло уходило, стекало муравьиным потоком с твердеющего, словно покрывающегося коростой тела. – Умер, — он откинулся от кровати, сел на пол. – Вот и поговорили с тобой, Боже. Вот и поговорили…Умер!!! – на его крик в палату вбежала медсестра, испугалась, споткнувшись о мечущегося по полу человека, но он тут же затих, сжавшись у стула, покрутил головой, — Все в порядке. Я нормально. Полностью. Я сейчас. Я уйду. Уйду…
…. Этой ночью Генка впервые узрел Господа….
Сто долларов еще утром растворились в валютном болоте кассы обменного пункта. Охранник не стал спешить вечером домой: легкий доход жег ему карман. Ближе к полуночи он вышел из ночного клуба протрезветь немного на свежем воздухе. Вместе с воздухом охранник втянул в легкие сталь клинка, кто-то из обидевшихся посетителей ткнул его в спину ножом. Оседая на асфальт, парень вспомнил утро: свою злость, удар автоматом, скорчившегося на асфальте Гену, — и умирающее сердце вдруг заболело жалостью. «Только бы он жив остался», — подумал человек и умер.
— Последний вздох сердца самый важный, — сказал Бог. – И если его наполняет любовь или жалость, человек умирает хорошо. Это значит, что в мир он приходил не зря.
— Я бы хотел умереть с любовью, но, по-моему, расплескал ее всю еще в молодости, — ответил Михаил Петрович.
— Любовь нельзя растерять. Ее можно вырастить, как сына, и подарить миру. Но ты всегда будешь помнить о ней, а она – о тебе…
