Остановись, мгновенье.

Слава Богу, мир не без добрых людей! А то бы сроду не узнал Лебедев о том, что жена ему изменяет. Так бы и помер в неведении. Но нет, есть у нас зоркие очи, которые видят то, что другим незаметно, есть у нас навостренные уши, которые слышат то, что другим недоступно. Увидят, услышат, а потом шепнут на ушко кому надо; а уж эти самые «кому надо», они-то разберутся, что с этим делать, над кем дамоклов меч подвесить, кого на чистую воду вывести. Думаете, они для себя стараются? Ничего подобного. Для людей, только для людей, все во имя справедливости и для водворения на законный трон Правды-матушки. А себе что, себе ничего, только если капля удовольствия. Вот так однажды поутру и принял Лебедев от неизвестного доброжелателя всю сию голую правду, как говориться, с рук на руки и под расписочку. Принять-то принял, вот только не сразу понял, а что с этим теперь делать, слишком неожиданной оказалась она для Лебедева, все равно, что половником по лбу: вроде бы больно сразу, но не сразу ясно отчего. А когда Лебедев все осознал, то сначала запаниковал, а затем впал в глубокое уныние. А осознал Лебедев, что впервые в жизни ему придется самостоятельно принять какое-то решение, чего доселе он не делал, поскольку все решения сначала принимала за него мама, а затем жена. А еще он понял, решение это будет непростым, может быть, даже болезненным, а потом придется что-то делать. Вот это и было самым страшным. Вот если бы родился он, Лебедев, в рыцарские времена, то во имя своей Прекрасной Дамы непременно вызвал бы мерзавца на поединок и пронзил копьем подлое сердце, в семнадцатом заколол бы шпагой, в девятнадцатом застрелил на дуэли, но на дворе двадцатый, и как же быть? Нанять киллера? Как-то неудобно, не совсем прилично, полагал Лебедев, вот так втихаря пальнуть в спину, да еще и чужими руками. Можно конечно набить морду, но толстый, обрюзгший Лебедев не способен был даже убить на стене муху – это вызывало в его душе глубокий протест по случаю незаконно учиненного насилия над ни в чем неповинной тварью, все ж таки Божьей.
И Лебедев затосковал. Он тосковал вечерами дома перед компьютером, тосковал в метро по дороге на работу, тосковал в машине, когда личный шофер Вики забирал его с работы, и на работе тоже тосковал. В общем, деться было некуда. Впервые в жизни его стала мучить бессонница. Он подолгу смотрел в потолок, в то время как ничего не подозревающая жена мирно сопела на подушке рядом, и все думал, думал, думал. А думы его были тяжки непосильно. Думал Лебедев о том, что если завтра, скажем за завтраком, нет, лучше за ужином, а то потом работать будет просто невозможно, так вот, если за ужином, мило улыбаясь, сказать Вике, мол, все знаю, простить не могу, то что делать дальше? Сбирать вещи и уходить? Куда? Конечно к маме. А мама-то его, безусловно, ждет не дождется. «Ага, — скажет она, — говорила я тебе, не пара нам эта девка, не послушал!» И мама будет ликовать. А он снова на завтрак станет есть салат из зеленой редьки, заправленный подсолнечным маслом, пить чай слабо отличающийся, скажем, от обычного стакана воды, в который случайно капнули каплю йода (кофеин очень вреден для здоровья, а в чае его не меньше, чем в кофе), смотреть сериалы и ровно в 11 ложиться спать, выслушав перед сном сказку о том, как ужасно все у мамы на работе, какие невежественные люди окружают ее, прямо-таки подлецы и негодяи, но она, мама, непременно с ними расправится (в этом Лебедев никогда не сомневался); зимой ему придется облечься в папин спортивный костюм 20-летней давности (совсем еще новый, ведь папа его почти не носил) и бегать на лыжах в соседнем сквере, а летом ездить на дачу и копать, копать, копать. От этих мыслей Лебедева начинало мутить, и он решил пока ничего Вике не говорить. А вдруг да обойдется? Уж лучше терпеть коварную изменницу Вику, чем такую замечательную маму!
А Вика тем временем вела себя как ни в чем не бывало. Ее рабочий день был ненормированным, поэтому проследить где, с кем, и когда она была, не мог никто, и, пользуясь этим, Вика продолжала скрывать от Лебедева то, о чем он уже давно знал. Более того, она стала нежнее и приветливее, приносила подарочки, целовала в щечку и даже..! Даже пекла по воскресеньям пироги, абсолютно не вкусные и всегда подгоревшие, поскольку она «математик, а не кулинар». Лебедев никак не мог понять, как ей удается испортить тесто, ведь она покупала его готовым в дорогом супермаркете. Да и не готовила она сроду! И тут вдруг такая забота о нем! Но именно этот факт и доконал Лебедева окончательно. Он понял, что его жалеют, не просто понял — увидел в отражении Викиных глаз, как он ничтожен.
А Вика и в самом деле его жалела. «Ну, куда он пойдет, — размышляла она, — куда денется». Ведь нельзя же взять и вытолкнуть его на улицу. Нет, конечно, можно купить Лебедеву квартиру и изредка навещать, ну чтобы он не окислился окончательно, а иногда приносить воскресные пироги. Бросить Лебедева на произвол судьбы в лице свекрови она не могла, Вика вообще была человеком сердечным и жалостным и поступить так даже с бывшим мужем никогда бы себе не позволила. К тому же в ней говорил здоровый практицизм, поскольку своего нового кавалера она хоть и знала давно и хорошо как коллегу по работе, но как мужчину и кандидата в мужья не очень. А Лебедев, смешной зануда и никудышный дурачок, устраивал ее по все параметрам: он слова не мог сказать супротив Викиного, выполнял всю работу по дому, в то время как она «сидела» в Интернете, бегал в магазин, покупал билеты в театр и каким-то неведомым чутьем угадывал все ее желания и прихоти. Причем делал это искренне и с душой – это она знала точно. А вот Вадим, хоть и был собою хорош: весьма примечателен внешне и вроде бы не глуп — но своей независимой позицией несколько ее отпугивал. К тому же она была начальником, а он подчиненным, от нее зависела его зарплата и продвижение по службе, и это наводило на определенные мысли, которые она, как человек умный, сбрасывать со счетов не могла. В общем, Вика находилась в сомнениях, и в каком направлении они разрешатся, не знал никто.
А Лебедев тосковал все больше. Впервые перед ним встал вопрос, который давно висел на задворках сознания, но никогда не выносился так явственно на поверхность: а собственно любит ли он Вику, да и любил ли? Безусловно, материальный фактор сыграл свою роль, когда Лебедев выбирал супругу (хотя кто кого выбирал, было под большим вопросом), безусловно, Лебедев мечтал вырваться из-под опеки матери, потому что жить с ней под одной крышей после смерти отца стало просто невыносимо, она настолько сильно подавляла его волю, что даже он не выдержал. Конечно, и Вика подавляла его волю, но как-то по-другому, вполне терпимо, а временами даже приятно. К тому же она красива и умна, а это обстоятельство Лебедеву льстило. И все-таки если он ошибся, то не слишком ли дорого платит за свою ошибку (нервы-то не железные), и как ее исправить, если это вообще возможно. Вот так размышляя, Лебедев ответил, по крайней мере, на один вопрос, мучивший его ночами: да, Вику он любит, и любит сильно. Теперь вставал другой вопрос: если он все-таки ее любит, то надо как-то объясниться, а объясняться с ним, и тем более оправдываться, скорее всего, Вика не будет, опасался Лебедев, а попросту обругает сходу, а то еще и рассмеется, упрекнет и пошлет не к какой-то там матери, а к его собственной, что было значительно страшнее. Он боялся объяснения, потому что уже заранее был слаб, уже заранее был в проигрыше независимо от ответа, который даст ему Вика, независимо ни от чего, а значит, никакого будущего у Лебедева не предвиделось. День и ночь думал он над сложившейся ситуацией, и впервые в жизни вдруг понял, что жизнь, это не только пироги и пиво, как говорят англичане, а действие, ежедневное действие и борьба, все время борьба, не на жизнь, а на смерть. А к борьбе он был не готов, и оттого было ему безумно страшно. А еще он понял, что все эти годы и не жил, а просто выполнял чужую волю, как механизм, который все время кто-то заводил, а теперь вот завести забыли, и он встал. И вот так просто ржаветь Лебедеву не хотелось, а другого выхода он не видел, потому что настал тот момент, когда механизм должен был заработать сам. А это оказалось болезненно и трудно.
Переполненный чувствами и противоречиями, Лебедев стал выпивать, и это его спасало, но лишь ненадолго, а когда алкогольные пары уходили, становилось еще хуже. К тому же Вика бранилась. И с какого-то момента, он даже не смог уловить его точно, она неожиданно перестала его пугать, потому что внутренний конфликт в душе Лебедева давным-давно перерос объемы измены. Теперь это был конфликт неудовлетворенного собой человека, человека, который прожил 34 года, а, как выяснилось, совершенно зря. Возможно, это была обычная депрессия, так сказать, кризис среднего возраста, очередное изменение жизненных ценностей, когда необходимо принять решение, то есть сделать то, на что Лебедев был не способен. Бессонные ночи так измучили его, что в один прекрасный день ему стало все равно, просто абсолютно все равно, выгонит ли его Вика, что скажет мать, уволят или нет его с работы. Он почувствовал совершенное бессилие перед обстоятельствами, свою невозможность хоть как-то с ними бороться, хоть как-то их изменить. Или, на худой конец, хоть как-то повлиять на ход событий. Он был слаб, настолько слаб, что даже и предположить не мог. И ему стало за себя стыдно. Было два варианта, все круто изменить или смириться с обстоятельствами. Первое отметалось, как невыполнимое, оставалось второе. В общем-то, можно было тихо плыть по течению, дожидаясь, когда же волна выбросит тебя на какой-нибудь бережок, где, глядишь, и подберет кто-нибудь, пригреет и приголубит, причешет, умоет, накормит, пожалеет. И забудет все Лебедев, как страшный сон, и начнет он жизнь свою сначала. Вот только начало будет таким, как было, а значит и на другой конец рассчитывать не стоит. Что-то изменилось в мировоззрении Лебедева. Как-то он внезапно повзрослел и постарел одновременно, словно этап, который у других людей длиться долгие годы, уложился у него в какие-то несколько дней, изменившие его до неузнаваемости.
В отличие от Лебедева Вика мыслила логически просто и ясно. Как-то сидя в своем кабинете, она крутилась на стуле и размышляла над сложившейся ситуацией. Отношения с Вадимом дошли до определенного рубежа, когда нужно было принимать какое-то решение. А принимать решение просто так, с бухты-барахты, она не могла. Не такой она была женщиной. Ей нужен был анализ. Ее математический ум требовал непременного доказательства теоремы, потому как жизненные аксиомы она отметала как антинаучные. И вот сидит Вика, смотрит в окошко и думу думает. Что-то последнее время стало ее не устраивать. То ли пелена с глаз упала, то ли обстоятельства изменились, да только галантность Вадима как-то незаметно превратилась в навязчивость, он стал потихоньку ее раздражать, пробуждая незнакомое доселе чувство сопротивления. Дело в том, что раньше сопротивлялись ей, а здесь приходилось сопротивляться самой. Он стал слишком много от нее требовать, и в какой-то момент она ясно ощутила, что он вовсе не тот, каким она его себе придумала. Он был намного обычнее, чем показалось в первое мгновение. И Вика серьезно задумалась, а стоит ли менять шило на мыло. В конце концов, Лебедева она знала давно и хорошо, во всяком случае, так ей казалось, она могла предугадать все его шаги и совершенно и точно знала на что муж способен, а на что нет. И эта уверенность была ей не просто приятна. Такому типу женщин, как она, это было необходимо, потому как любая недоговоренность и неопределенность раздражали ее. А тут еще в последнее время с Лебедевым стало твориться что-то невообразимое, что никак не укладывалось в привычный образ, и на какое-то мгновение она даже допустила мысль, что он обо всем догадывается, но тут же отбросила ее, как недостойную. Нет, это просто невозможно. У Лебедева на голове можно назначать свидание, он и то ничего не заметит, а она вела себя обдуманно и осторожно, не допуская ошибок. Разумеется, не потому, что опасалась разоблачений со стороны Лебедева, а потому что вообще все на свете она делала хорошо. А вдруг у него тоже есть любовница, подумала она и рассмеялась. Эта мысль показалась ей настолько абсурдной, насколько это вообще возможно.
Весь этот затянувшийся роман в одночасье стал Вике не приятен и даже в тягость, и она наконец-то призналась себе в этом. Теперь от мысли, что все это придется рвать, выслушивать обиды, оправдываться, как в первом классе, а значит тратить время на пустяки, рождало в душе чувство тоски и раздражения. А что именно так и будет, она не сомневалась, поскольку с недавних пор в Вадиме вдруг проснулась ревность – он ревновал ее к собственному мужу. Идиот. Он стал напорист и требователен, теперь ему хотелось больше встреч наедине, больше внимания, больше слов. И на этом фоне все роднее и роднее становился Лебедев, который никогда и ничего не просил, за что все и получал. И продолжалось это до тех пор, пока Вика не призналась себе, что то чувство, которое в течение последних 14 лет связывало ее с Лебедевым, больше чем просто привычка, а, может быть, называется любовь, только она об этом не задумывалась. И когда Вика сделала столь потрясающее открытие, душа ее наполнилась небывалой нежностью и женственностью.
Переполненная этой вновь обретенной нежностью, Вика подумала, а отчего собственно она так много времени проводит на работе, а не в семье, и почему все праздники предпочитает праздновать в коллективе, вместо того, чтобы устроить пир горой дома, наедине с мужем. А тут еще Новый Год как всегда неожиданно оказался на пороге. И Вика настояла, чего ранее не было никогда, чтобы Лебедев присутствовал на празднике, который она, как руководитель фирмы, устраивала своим сотрудникам. «Издевается», — с тоской подумал Лебедев, но на вечер все-таки пошел. Должен он был, просто обязан, лицом к лицу встретиться со своим врагом, так сказать, глаза в глаза. По случаю вечера Вика купила ему новый костюм, и аккуратно отглаженный, он висел на плечиках, дожидаясь, когда хозяин, наконец, выйдет из ванной. А в ванной Лебедев сидел ровно 2 часа. Он мылся, тщательно брился, всячески приводил себя в порядок. Затем вышел, надел костюм и посмотрел на себя в зеркало. Да, что с этой рожей сделаешь, ничего. Щеки обвисли, губы раздуты, того гляди третий подбородок появиться! Так бы запустить в это зеркало чем-нибудь, что б только себя не видеть. Снял Лебедев новый костюм и бросил в ярости на кресло. Как он себя в этот момент ненавидел.
А Викин хахаль оказался как раз напротив Лебедева, будто специально. Сидит, глазами сверкает, дырявит Лебедева. Весь ухоженный, подтянутый, надушенный, улыбка как у Кевина Костнера, футболка на груди вот-вот от мышц треснет, сидит, весь сияет, ясное дело почему. А Вика, подлая, хоть на него и не смотрит, но Лебедева не проведешь. Лебедев все сечет, все примечает, все видит, все чувствует: стоит ему только отвернуться, как они наверняка тут же перемигиваются, знаками обмениваются, смеются над ним, над Лебедевым, потешаются, мол, вот он какой весь неуклюжий, толстый, гадкий. А может, здесь все уже знают, и все над ним смеются? Конечно, он по глазам видит. Одни насмешники кругом. Ну что ж, смотрите, смотрите, какой я, некрасивый, нестройный, не то, что ваш Вадим — Голливуд, да и только. Да разве ж от такого добровольно откажешься?! Это какой дурой надо быть. Нет, проиграл ты, Лебедев, этот бой, проиграл. И нет у тебя никаких шансов вернуть Вику назад. И вдруг Лебедев увидел, что ни Вадима ни Вики нет, а затем обнаружил их на балконе. Они стояли на ветру и о чем-то говорили, говорили как-то быстро, словно спешили, наверное, действительно спешили, это ему, Лебедеву, спешить некуда. И странное дело, ничего не дрогнуло в душе Лебедева, ничего не шевельнулось, только сердце вдруг закололо, наверное, слишком много выпил шампанского.
«Что-то ты какой-то не такой?» – вопрошала в машине Вика, поглаживая Лебедева по плечу. И от прикосновения ее рук его передергивало так, словно на электрическом стуле включили рубильник. «Такой замечательный был вечер», — продолжала Вика, положив на плечо мужа голову. «Ясное дело, замечательный», — угрюмо думал Лебедев, напрягая отсутствующие мышцы. И медленно, медленно его измученная душа заполнялась какой-то новой, неведомой пустотой, от которой внутри становилось холодно. И все стоял перед глазами Вадим, такой красивый и видный, не чета ему, Лебедеву, с голливудской улыбкой на губах. А за окнами машины мелькала новогодними огнями Москва, обещая совсем скоро много новой радости и нового счастья, вот только кому?
Пронеслись, промелькнули новогодние праздники, растаяли в рождественских огнях, в пении церковного хора, в запахе ладана и свежей ели. Но только не было в них радости, не было нового счастья, не было ничего, что ждала Вика. И все беспокойнее становилось у нее на душе, потому что она понимала, что происходит что-то неподвластное ее уму, ее мысли, а как с этим жить, она не знала, потому что не знала, что это. Настойчивость Вадима стала ее просто бесить. Неужели он не понимает, что все кончено, что бесполезно звонить, а говорить не то чтобы не о чем, а просто незачем. Она сделала для него все, что могла, перевела в хорошую фирму к старому приятелю на такую же должность, с такой же зарплатой. А он все приходил и приходил в офис и требовал каких-то разбирательств. А ведь она хотела по-хорошему, без скандалов, как взрослые люди. А эти его звонки домой просто возмутительны. Он совершенно не считается с тем, что там муж, который ее любит, и что за бред, что такого, как Лебедев, любить невозможно. Ну, если она любит, значит все-таки возможно, а на остальных ей просто наплевать, что они там себе мыслят о ней и ее муже.
В тот день, а был это вторник, а вторники Вика ненавидела больше всего на свете, потому что все дурные события происходили с ней именно по вторникам, поэтому уже заранее она приходила в офис в дурном настроении; так вот в этот самый злосчастный вторник Вадим нагло, без предупреждения заявился к ней в офис и потребовал каких-то объяснений, хотя она уже давно ему все разъяснила, еще на новогоднем вечере. Ей совершенно не хотелось занова переливать из пустого в порожнее, и она сорвалась, нагрубила, нахамила, накричала, и даже запустила вслед дыроколом. А этот наглец еще посмел ухмыляться и даже предположил, что она, Вика, к нему приползет. Ха! Вот уж воистину, как она в нем ошибалась! Он ее совершенно не знал и даже не попытался узнать. Если бы он действительно ее любил, то сделал бы все не так, на черта ей нужны его цветы, она и сама может их себе купить в любом количестве. Он даже не понял главного, что цветы она ненавидела, ненавидела с момента похорон своей бабушки, когда все было завалено цветами. Цветы были для нее вернейшим признаком надвигающейся беды, а этот подлец принес ей цветы! Ведь она же сто раз говорила ему, что любит плюшевые игрушки, обычные плюшевые игрушки, мишки, собачки, зайчики, киски, а он принес цветы. Да он же никогда и не слушал, что она говорила, а только упивался собой, своей внешностью, своим «умом», которого как оказалось, и не было.
Но когда дверь захлопнулась, оставив ее наедине с тишиной опустевшего офиса, Вика облегченно вздохнула, и ей стало даже хорошо, хорошо оттого, что, все наконец-то завершилось. А может быть, именно эта незавершенность затянувшегося романа и тревожила ее мысли в последнее время, пугая Вику какой-то неопределенностью, может быть, именно она и вносила дисгармонию в ее душу? Ну, конечно! Но теперь все кончено! Теперь к Лебедеву, быстрее, скорее. Она схватила сумку и выбежала на улицу. Ей хотелось дышать, дышать этим новым воздухом новой жизни, которую она чуть было не потеряла, но теперь обрела заново. И она подумала о детях. «А почему, собственно, у нас нет детей?». Конечно, нам непременно нужны дети, милые, хорошенькие, пухленькие, не один, по крайней мере, двое, девочка и мальчик. И она представила себе мальчика в матросском костюмчике, и девочку в голубом платьице в кружевных рюшках, она видела такое в Лондоне, вот они все вместе идут куда-то, например, в зоопарк, или на елку. Нет, конечно, она женщина деловая, ей детьми заниматься некогда, но ведь на это есть Лебедев. Из него получится прекрасный отец. А уж она, Вика, обеспечит семью по полной программе, чтобы никто и ни в чем не нуждался. Так что совершенно напрасно они отказывались до сих пор от детей. Но, слава Богу, еще все можно исправить. И окрыленная Вика мчалась по городу в своем служебном «Мерседесе», скорее, скорее к Лебедеву. Вот сейчас она придет и обязательно скажет, как сильно любит его, как хочет иметь от него детей, и как он ей нужен, вот такой, добрый и немножко наивный, смешной и очень нежный, единственный и неповторимый. Так быстрей же зажигайтесь зеленые светофоры, пропустите к любимому счастливую женщину, не тормози шофер, не тормози, скорее, скорей лети домой. На встречу нового счастья!
Теперь мысли Лебедева перестали бродить, они уже давно созрели, как хорошее молодое вино. Он понял все, понял всю свою бездарность, ненужность и безысходность, он стал себе невыносимо противен. И если от мамы и Вики он вполне мог где-нибудь спрятаться, то спрятаться от себя оказалось совершенно невозможно. Все его попытки найти хоть какой-то компромисс, развалились, так и не обретя конкретных форм. Одно он хорошо усвоил, что ничтожен и ни на что не способен, а раз так, то Вика его бросит непременно, а если она его бросит, в чем он не сомневался, то и решать что-либо уже не имело смысла.
И впервые в жизни в его мозг вкралась мысль о смерти, такая простая, и когда-то такая далекая. Он понял, что это самое легкое и изящное решение всех проблем, а самое главное – единственное. Теперь он точно знал, что никто никогда не воспринимал его всерьез, он был всего лишь тряпкой, о которую вытирали ноги, но поскольку тряпка оказалась мягкой и в целом неплохой, на помойку ее пока еще не выбросили. Конечно, быть тряпкой неприятно, это вам каждая собака скажет, а еще неприятнее не осознавать это и вдруг прозреть, что собственно и произошло с Лебедевым. Он уже не верил, что его вообще кто-то может любить, что он может быть кому-то нужен и полезен. Он ничтожен, к сожалению, это все. Оглядевшись по сторонам, он с тоской заметил, что вокруг никого нет, кому бы он мог рассказать о случившемся, спросить совета, вымолить помощь. Он жил все это время только для тех людей, кому теперь был не нужен. Он давно наблюдал за Викой, и понял, что в ней, как и в нем идет борьба, и, конечно, борьба эта не принесет ему ничего хорошего, кроме развязки. И все прошлые события подтверждали это, особенно новогодний вечер, когда Вика и Вадим разговаривали на балконе, пусть недолго, но по глазам Вики Лебедев понял, что она приняла какое-то очень важное решение, он слишком хорошо знал это выражение ее глаз, этот странный блеск, который появлялся всегда, когда Вика предпринимала что-то очень и очень серьезное. Значит, развязка близка, не сегодня, так завтра. Стоит ли ждать, стоит ли тянуть время, если оно все равно необратимо убегает вперед. А впереди была ночь, долгая и бессонная, а Вика, как бывало часто в последнее время, задерживалась, и хорошо. Пусть ее не будет подольше. Лебедев вышел на балкон и первый раз в жизни закурил. Кроме астматического приступа кашля это ничего не дало, тем самым, лишив последней отрады. Он бросил сигарету и увидел, как она, словно падающая звезда, очертила круг и исчезла где-то внизу. С высоты 11 этажа без очков он не различал внизу никаких предметов, там была только темнота, даже не горели фонари, и ему показалось, что это бездна, у которой нет дна, и если подойти к краю и прыгнуть, то вот так и будешь лететь вечно, парить и парить, миллионы лет. Но потом он увидел свое тело, бесформенную груду костей внизу на асфальте в луже крови. Стало страшно. Он отошел назад. Слабак. Он ни на что не способен. Ни на один поступок. И правильно Вика от него уходит. Страшно. Всю жизнь страшно. Вчера, сегодня, завтра. А там бездна, там ветер, там нет дна, там покой и тишина, нет мыслей, нет тревог, нет отчаяния. И он снова сделал шаг вперед и перегнулся через балкон. Теперь он увидел, будто там внизу кто-то ходит, наверное, собака, а может человек. Нет, неправда, там никого нет, там нет дна, там темнота, там покой, там рассвет. А сердце колотилось как сумасшедшее, словно пытаясь отбить все ритмы, отмеренные ему природой, простучать их все разом, если уж велено замолчать навсегда. Он вновь отошел от края и вновь вернулся назад. И в какой-то момент времени, даже не осознав, что случилась, вдруг оттолкнулся и легко перевалился через балкон, так легко, что даже не успел ничего понять, словно бы его кто-то толкнул, и понесло, закружило, потащило вниз, в бездонную пропасть, конец всего и начало начал одновременно. Но он тут же пожалел, потому что стало невыносимо страшно. Он хватал руками воздух, пытаясь дотянуться до балкона, дотянуться и забраться назад, в теплую комнату, где на кухне уже, наверное, закипел чайник, а в комнате слишком сильно работал телевизор. Но его маленькое окно удалялось со скоростью космического корабля, и не было больше ничего, только черное небо, пустая бездна внизу, и это яркое желтое окно, как тот окурок, который вопреки всем законам природы летел теперь вверх.
А Вика спешила, конечно, она опаздывала, но она все обязательно объяснит Лебедеву, даже оправдается перед ним. И мысленно она уже рассказывала Лебедеву, что заехала в супермаркет, чтобы купить шампанское, торт и какие-нибудь вкусности, икру, обязательно черную икру, и соленую семгу, Лебедев ее очень любит. Вот уже осталось недолго, совсем недолго, она уже бежит по лестнице вверх, этот чертов лифт опять сломался, а дома Лебедев, любимый, единственный, желанный, он наверняка как обычно согрел чай и приготовил ужин, может быть даже налил в ванну воду и теперь сидит, смотрит на часы, беспокоится, конечно, беспокоится. Как обычно. Не волнуйся, милый, я уже рядом, я уже совсем близко.
И от этих мыслей стало ей вдруг тепло и светло, а главное легко, и именно сейчас, может быть вдруг, а может нет, она поняла, что по-настоящему счастлива, как никогда.