Там, где она обитает-окончание

Лика совсем запуталась в своих ощущениях. Или в отсутствии ощущений?
Привычный ее камертон – чувство вины – исчезло. Она не испытывала долженствующей виновности ни в отношении Сергея, ни в отношении детей.
Почти неодолимая сила вовлекала ее в орбиту неизведанного, исторгая из привычной колеи
В точности равный по силе противовес удерживал ее в семье.
Именно тщательно исполненная ею часть в жизни с мужем не отпускала ее.
Будь Лика не так прилежна – связи были бы не столь прочны, не столь наполнены жизнью, ее кровью и лимфой.
Будь она не так щедра – вложения ее души не довлели бы теперь неодолимо.
О, это обреченное «где сокровище ваше – там и сердце ваше»!

А Лика была щедра. Её безоглядная расточительность пленяла всех, потому что давала знак, надежду, что где-то, совсем близко, есть некий чудесный резерв, неисчерпаемые ресурсы неземного происхождения (потому что если не так – то объяснить Ликину душевную цельность просто нечем).
Пример… какой бы вам рассказать случай из ежедневной россыпи?
Ну вот, на рынке, скажем, покупала Лика кусок телятины, чтобы там же его измельчили в фарш. Очень удобно. Мякоть телятины лежит ломтями. Серединный широкий срез свежо сверкает. Рядом лежит скромный тусклый конус края окорока. Стоят одинаково и середина и край вырезки. Продавец берет лучший кусок, но Лика протестует. «Мне все равно на фарш, а этот Вам легче будет продать». Опешивший продавец еще надеется, что неправильно понял Ликины слова, что-то возражает, но его уже пленяет приоткрывшаяся на миг завеса идеального мироустройства, где каждый стремится к целесообразности, небрежа искусом тщеславия и беспричинного притязания…
Смешно, через пару дней Лика пришла за бараниной, и прежний продавец воскликнул: «Тамара, вот та дама, о которой я тебе говорил!»
Лика просто жила себе и жила, но так живут королевы.
Жила свою жизнь, а оказалось, что и дети, и муж были втянуты в ее орбиту, и уже оттуда, в медленном, неощутимом, как дыхание, вращении вокруг Лики, осуществляли свои выходы в реал.
Лика была словно матрица, словно питательная среда. А, может, так и было? Матрица, мать. Мать сыра земля…Известна нелепая богословская параллель «Богородица – Мать сыра земля».
Похоже, Лика была для своей семьи Матерью-заступницей с тёмной мощной иконы, а «сыра земля» – непременное условие отмены ее статуса. «Пока смерть не разлучит нас…»

Лика-женщина слышала вызов, нет, зов. Кто-то там, очень издалека, звал ее из последних сил, и самая душа ее неслась туда, игнорируя гравитацию прожитого…
Но древняя мать в ней вопила корнями из глубин земли, стремясь превозмочь и удержать Лику-женщину…

Сергей был неотменимой данностью в ее жизни.
Отчего-то Лика воспринимала это именно так.
Он – данность. Такая же данность – цвет глаз или еще что-то такое же. Например, дети или их отсутствие.
И когда Лика, вся во власти импульса: «Прочь!», устремилась к Исходу, она оставляла все данности прошлой жизни на возделанной территории.
С собой ей не полагалось брать «ни ремня, ни нитки» — такие она различала сигналы в, подхватившем ее, экзистенциальном вихре.
Ей предстояло начать абсолютно свою жизнь, и никакие приобретения и достижения прошлой жизни не имели сущности для нее.
…чтобы никто не сказал «Я обогатил тебя…» — так, кажется, говорил Авраам, гордо не касаясь богатств языческих…
Или же так преломилось в сознании чувство не-вины за то, что она устраняет себя из своего же королевства, обращая его в мавзолей одним своим уходом…

Трудно сказать. Она не чувствовала себя ни правой, ни виноватой.
Некая неизведанность бросала вызов ей, именно ей.
Вызов на подвижничество, не меньше. И всей яростной душой Лика ощущала соответствие этом вызову.
Порыв ее был единосущен зову, но гравитация прошлого могуче напрягла недра и держала неумолимо. На самом пороге, но держала.

Ах, все мы заложники древних архетипов поведения…
Все уже сказано в сказках и сказаниях.
И три однокоренных слова в этой фразе не избыточны, нет…

Интересное состояние – на пороге.
На символическом этом пределе Лику окликнул Сергей.
Муж, номинальный король, который давно уже воспринимался пейзажно, но, но…
Он вдруг яростно предъявил свою «данность», как непреодолимую реальность.
Возопил, омыл слезами ноги, ожег отчаяньем, и Лика чуть помедлила на пороге.
Обернулась (о, вспоминайте жену Лотову!), вгляделась.
Раненый мужчина со знакомым, кажется, лицом. Красивый. Под глазами лиловеет горе. Щетина черна.
Кто это? Разве он такой?
Она попыталась вспомнить привычный облик мужа. Не получалось.
Стоящий перед ней мужчина тоже ступил на порог. Свой порог.
Силой его горя открылся проём меж мирами жизни и смерти. Оттуда ему веяло покоем и не-болью. Небылью. Других выходов он не видел.
Были они, нет ли – неважно. Для него светилась проемом лишь одна дверь. Оттуда несло тишиной и темнотой.
И тишиной, и темнотой этой Сергей был осенен до неузнаваемости.
Перед Ликой стоял чужой мужчина, поставивший на кон свою жизнь. Мужчина, источавший обреченный азарт смертника.
Лика медлила целый вечный миг.

И что-то передвинулось в природе.
Помехи ли в эфире виноваты, или кто-то не протер вовремя зеркало универсума, и искажения возобладали – неизвестно, но только сила зова, влекущего Лику, вдруг ослабла.
Сигнал рассеялся, настоятельность спала.
То, неведомое, что послало за Ликой гонца, снабдив его чарами, вдруг отозвало назад шифрованный свой сигнал.
«Искушение миновало» — сказал бы святой.
Как многомерна реальность, как плоски слова…

Нечто там, в далеком далеке спасовало перед смертной решимостью Сергея.
А, может это несказанное далёко и не нуждалось в Лике вовсе, а лишь пело голосом сирен, зазывало полифонией мечтаний и надежд?
Не знаю…

Я описываю происходящее символами. Но вот для сравнения отрывки из дневника Лики.

«Проснулась, посмотрела на любимый черный узор железного изножья кровати. Подумала – моя кровать. Уйду — буду просыпаться в окружении чужих мне предметов. Вещей, которым мне нечего дать. Вот эти любимые вещи я «надышала» собой.
Эти книги.
Эти простыни, подушки, плед.
Вещи, вовлеченные в оборот мною, останутся, а я уйду.
А дети?
Дети отходят от нас, как только рассекается пуповина.
Ею же завязывается первый узел их жизней.
Это в память о той связи, мать заботится о дитеныше.
В память о бывшем неодиночестве, когда в теле жило другое тело.
Может быть, соитие мужчины и женщины – тоже дань той памяти?
Пенис, как пуповина?
И как дети мои отплывают вдаль от меня, потому что все жертвы Пуповине принесены и ритуалы исполнены, так и я отплываю от мужа, потому что связь истаяла?
Меня нет с ним. Уже давно нет. Как он живет с призраком? Любая женщина поняла бы уже давно, что меня нет. Но ему невдомёк. Пока меня можно спросонок коснуться рукой, пока можно своим телом повторить моё, я считаюсь, как будто есть…
…………………………………………………………………………………………………
Я не чиню препятствий проникновению в себя. Доступна, как гуманитарная помощь пострадавшему. Привычная алтарная служба развенчанным идолам.
Но для него – доступ к телу это возможность поставить метку: «Моё!». И, пожалуй, единственное, что не даёт ему сдохнуть в этом кризисе.
Мне жаль лишать его этой малости, да я и не вправе. Он должен сам отпустить меня. Сам. Иначе – ИНАЧЕ ЗОВ НЕЛЬЗЯ СЧИТАТЬ ЗА ЗОВ, ВЫЗОВ – ЗА ВЫЗОВ. Иначе, всё, гонящее меня прочь из семьи — иллюзия, фата-моргана, глюк.
И я не смею отменять его жизнь, взрослить прежде времени детей ради послышавшегося голоса в тумане.
Не смею.
Мне страшно. Страшно шагать в пустоту…
…………………………………………………………………………………………..
Если бы я знала, что там, в далекой земле кто-то подносит фонарь к окну, стараясь угадать во тьме мой силуэт. Или слушает, припав ухом к сухой земле, не слышны ли мои шаги…
Но нет. Никто не ждет.
Или нет, не так. Ждут многие. Но не меня, а другой фантом.
Идеал.
Ким Бессинджер.
Или там Одри Хепберн.
Эльфа нежного безответного, исцеляющего одним стрекотанием крыл, и послушно умолкающего по первому мановению век.
………………………………………………………………………………………………..
Никто не будет любить меня как Сережа – растворяясь во мне полностью. Наверное, именно его «растворение» изменило мой «химический состав». Словно Сергей у меня в крови.
А может это и есть то, что описывается формулой «и будут двое – одна плоть»?
Никто не будет так задыхаться от нежности к бело-розовым зефирам моих кустодиевских форм, обцеловывать каждую ямку, каждую припухлость, называть античной амфорой за крутой изгиб от талии к тазу, любя каждую лиловую жилку на бедре, шизея от точечной шоколадной родинки над коленкой, и отказываясь видеть недостатки сорокалетнего большого тела напрочь.
…………………………………………………………………………………………………
Утром, старательно насыпая ванильный кофе во френч-пресс, он спросил: «Тебе снилось сегодня страшное, да?» Мне ничего не снилось. «Нет», — ответила я, -«а что?».
«Ты кричала во сне. Громко. Я разбудил тебя. И ты снова заснула тут же».
Я НЕ ПОМНИЛА ЭТОГО СОВЕРШЕННО!
Он налил черный кофе в белые чашки. Сел на пол у моего кресла.
«Помнишь, ты однажды сказала мне: «Не отпускай меня. Что бы я ни сказала, ни сделала – не отпускай», помнишь?»
Я НЕ ПОМНИЛА И ЭТОГО!
«Поэтому я и держу тебя. Ты просила. А для тебя я сделаю всё. И вытерплю всё».
И тогда я вспомнила. Я действительно говорила ему так! Да! Тогда полоснуло хлыстом чужой руки, гордым оскорбленьем ударило по лицу… Я спрятала оцепеневшее лицо у него на груди, подумала, что это единственное место на свете, где для моего лица отлита прижизненная посмертная маска. И пробормотала отчаянно: «Не отпускай меня. Что бы я ни сказала, ни сделала – не отпускай»
……………………………………………………………………………………………………
Как же мне бросить очаг и дом, отнять хлеб у детей, сердце у мужа? Что я задумала? Чему поддалась?
Мне страшно.
Если я шагну в пустоту, то либо меня подхватят, либо у меня вырастут крылья.
Либо я просто упаду. Что вероятней всего…»

***

Моя версия финала такова: Сергей не отпустил Лику.
Отпустило её то, далекое, несказанное, обетованное, но сбившееся во времени …

Календарное время – согласованная массовая галлюцинация. Кажется, что оно тает, неумолимо мучит, и вообще, что оно есть. Но есть ли оно?
А если есть, то не оно ли мстит за свою упорядоченность, укрощенность и линейность,
посылая своих гонцов мучить нас несбыточностью, невозможностью пуститься в зовущий путь и остаться дома одновременно.
Время – оно одно.
И вместить может только одно решение.
И только когда решение принято ( как будто могло быть по-другому) время выдает тебе привычную дозу хаомы – ритуального напитка для созерцания миражей – и хлопочет за тебя перед пространством, чтобы тебе было куда свершать трипы, без которых жизнь совсем убога и несносна…

И речь не о гашишном масле, нет…)))