Теплый мокрый снег разрывал пелену тьмы в тех местах, где фары нашей тачки кидали в него снопы света. Я тупо пялюсь в окно, ничего не хочется, совсем ничего, расфокусированый взгляд фиксирует лишь черно-белые пятна проносящиеся в стороны, иногда глаза смыкаются сами по себе, я смутно догадываюсь, что неплохо было бы поспать, мы возвращаемся из Челябинска.
Так всегда случается, каждый раз, а я все удивляюсь почему так. Почему так паршиво мне после всех этих вечеров проведенных с друзьями. Нет я не про похмелье или еще чего в этом роде, это все ерунда. Меня убивает пустота внутри, которая остается на утро. Я не умею веселиться, я никогда не могу до конца расслабиться. Даже по хорошей накурке я держу себя в руках, контролирую речь и пытаюсь не сказать лишнего. Штирлиц, да, я именно так себя ощущаю, как какой-то Штирлиц, на глупом гестаповском банкете, который сидит, посреди людей, считающих его своим лучшим другом и запоминает нужные ему сведения. Я-то правда ничего не запоминаю, я просто сижу слушаю все разговоры, изредка поддакиваю, искренне улыбаюсь и смеюсь хорошим шуткам. Я не говорю, я не рассказываю, я просто не умею этого делать. Не умеешь красиво говоить, сумей красиво молчать, только это мне и остается. Если бы дело бы в этом, я бы не обращал внимания на такую чушь. Но есть кое что еще…
Глаза, наконец, окончательно закрываются, но черно-белые пятна не пропадют они превращаются в вихрь который яросто мелькает вокруг меня, теперь уже не разобрать отдельно черный и белый цвета, они сливаются в единую неравномерно-серую массу, которая затягивает меня все глубже в пустой пьяный сон, без чувств, без эмоций, без снов. Малиновая «девятка» продолжает нестись по пустынной трассе, окруженная темнотой ночного леса и пронизывающим холодом осенней ночи. Внутри тепло и уютно, легкое покачивание усыпляет быстрее всякого наркотика. Впереди еще сотня километров, а значит, еще минут сорок меня никто не вытащит из серого безмолвия царящего в моей голове, плывущего перед моими глазами. Нечего делать внутри.
