Белая шуба, кленовый лист…

Возможно, в каждой жизни случается что-то мистическое, а поэтому и мои мыслительные и практические опыты могут показаться интересными.
Мне бы хотелось описать те ощущения, оценки и выводы именно так, как они ко мне приходили.
Когда все это началось? Когда я впервые увидела его? Мне кажется, что когда первый раз поднималась по лестнице того двухэтажного домика на улице Гиляровского.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте!?
— Вы к кому?
— К вам… — ответила я растерянно и пошла искать отдел кадров. А он… Он как всегда спешил. К людям. Его всегда ждут люди.
Так вот я и оказалась инженером-технологом хорошей фирмы под крышей совместного (тогда еще советско-австрийского) предприятия. Во главе всего этого предприятия стоял некий Яков Григорьевич. Об этом я знала. Но кто это конкретно — нет. Нас никто не знакомил. Теперь я понимаю, как это важно — знакомство. И как важен переход с “вы” на “ты”. “Вы” — это ты и твои тень, все, что есть вокруг тебя, а “ты” — это только ты, живое, единственное, неповторимое. У него была тень, и я ей понравилась. Я ей что-то напоминала. Мое имя, моя внешность. Имя свое я не люблю.
Я часто перебрасывалась с ним парой фраз, когда курила на лестнице. Даже сейчас я закрываю глаза и вижу его — полмира в веселых глазах. Я думала — классный мужик — шофер, наверное. Почему-то я решила, что он шофер. Даже отмечала, если несколько дней его не видела: где мой шофер? Смотрю — идет. Все нормально. С тех пор я как видела его, улыбалась или смеялась. А он: Что ты улыбаешься, что ты смеешься? А я только плечами пожимаю. Потом буркну: Плакать что ли? В ответ: Нет, не надо.
Мое отношение странно. Древние говорили, что на нет сходит все, что не получает развития. Так вот развитие моего отношения (даже не скажу чувства) не прослеживалось постоянно. Потому что было совершенно неосознанным. Та самая “высшая ценность”. Я к ней еще вернусь. Но бывали острые моменты, проблески осознания. Тогда мой ум, острый и безжалостный, выдавал мне решения. Они оседали. Но я не размышляла. Раз, подумав, легко и весело, что меня сильно тянет к нему, будто пронзило: “Вы женаты, ничего хорошего из этого не будет, уже играла в эту игру. Тоже выйду замуж. Будем на равных.” Перед свадьбой у меня пропала улыбка. Отказывалась появляться на лице. Мимо него пыталась проскочить, не здороваясь.
— Ты чего сегодня не веселая?
Не делай этого, не выходи замуж. По спине пробежал холодок.
На восьмое марта открывали буфет. Кто-то что-то резал, накрывал, мы пришли, когда все уже было готово, расселись. Нашла глазами своего шофера. Внутри тепло-тепло. Народ: первый тост, Яков Григорьевич… И тут поднимается мой шофер. Вот так номер. Но было что-то еще в этом жуткое… Вокруг него что-то происходило… Я не помню ни слова из того, что он сказал. Но помню, что была прикована к его руке, державшей рюмку. Что там было? Что так напугало меня? Меня одолевало сильное желание вскочить и выбить рюмку. Не пей!!! Но я этого не сделала. Как же? Что подумают люди вокруг? Он выпил. По мне внутри будто прокатился кусок льда. Мне стало холодно и страшно. Я помню, сколько шагов он сделал до двери. И с каждым шагом — все… все… все… Что все? В тот день мой муж первый раз потерял обручальное кольцо. Сильно он не расстроился. Сказал: оно мне было велико… Что верно, то верно.
Человек помнит себя с момента зачатия. Проблемные дети проблемных браков только умножают общую неустроенность судеб. Прошлое должно быть пережито и осознанно.
Почему-то зацепилась на слово “отношения”. Тогда, за те “исторические” для меня полчаса езды с Шаболовки на Гиляровского, Я.Г. сказал мне: Самое страшное для меня сейчас — это какие-нибудь отношения… Вот уж не хотела бы я разбираться в жизни до такой степени.
Однажды про мои линии на руке сказали: Ты поздно пробудилась к жизни, и еще не до конца. Ты изменишь свою жизнь только тогда, когда поймешь и оценишь отношение к тебе родителей.
Тетя типа экстрасенс, помедитировав над схемой смертей и браков моей родословной (которая к стыду моему великому до сих пор известна мне плохо), сказала: ведьму видно, но ты сильнее. Потенциал твой огромен, но поверни его к себе, направь на себя, возьми свою жизнь в свои руки. Твой выбор еще впереди, тогда ты проживешь свою жизнь, а не повторишь пути шедших до тебя.
Перед Пасхой наш веник в доме будто кто-то обгрыз…
Возвращение к себе началось с правой руки. Поздно ночью, когда на ладони горел листок с настиным рисунком. Она нарисовала девочку с лицом смерти. Я так увидела и сожгла. Бумага горела на правой руке, левой рукой я курила, стояла на кухне возле раковины. Мне должно быть горячо — я перевернула ладонь, и обугливающийся листок упал в раковину. Я с удивлением смотрела на руку и чувствовала тепло и легкость. Это была моя правая рука!!! Я сжала ее в кулак — ну теперь я вам покажу!!! И кто-то мой кулак увидел! Сколько их? Зачем им нужна моя энергия? Во что они превратили меня? Болезни, страхи…
Сначала болит душа, а потом уже физическое тело. И как важно, чтобы никто не думал: если бы не было детей… Да, для детей стоит жить — своей полноценной жизнью, тогда и их будущее, которое зависело от тебя, будет потенциально богато.
Радость страдания. Радость. Запретная, кто же вам запрещал. Я хочу понять и освободиться. Моя дорога, это только моя дорога.
Я писала, боясь приближаться к себе, я пыталась найти образы, сравнить свое состояние, но потом это перестало получаться. Я погрузилась в непонятое состояние. Казалось, даже воздух стал другой, цвета мерцающие, слова пугающие. Пришла Настя с листом бумаги. Я рявкнула на нее. Греха таить не буду: была мысль: если бы не ты, я начала бы все сначала. Она заплакала, я побежала за ней. Она пришла снова и сказала: я буду тебя лечить.
В ту ночь что меня потрясло: машина с телефоном, женщина, грязь, кровь. Что-то делали в машине с женщиной, сила боли ее души побила все границы времени и пространства. Каким-то образом я имею к этому генетическое отношение. Имела. Сейчас я ощущаю, что меня отпустили. За мной еще смотрят, но уже отпустили. Уже я это я.
И еще мама. Я помню что писала: мама несет смерть. Мне. А я своему мужу, или самому родному человеку. Это не всегда одно и то же лицо. Но я ощутила себя звеном какой-то адской цепи, задергалась и поняла: меня держат крепко, но я вырвусь. Почему-то символичны были белые трусы, которые я купила себе в подземном переходе. Почему-то было важно, что в подземном переходе и что белые. И вспомнилось, что однажды под утро во мне понялось: во мне умирает женщина. И в ту же ночь я вскинулась: я ни в чем не виновата, я просто хочу жить.

Погружаясь все глубже в это странное состояние той ночью я дошла почти до отключки и:… если я не могу реализовать себя, господи, раздай все хорошее, что было во мне людям и… но я хочу жить, так, как я хочу… Я понимала, что не шучу, что могу не вернуться. Я провалилась куда-то. И потом больно-больно стукнуло сердце. Я еще не успела осознать, что я жива, первая мысль была: чье? Чье во мне стукнуло сердце? Кто поверил мне и отдал? В следующие секунды я буквально почувствовала, как мне развязывают ноги. Я стала двигать ими и будто первый раз ощутила, что они у меня есть. Настя проснулась и заплакала: мне с тобой нехорошо, отпусти меня к бабушке. Я взяла ее на руки и отнесла к маме. Никто не проснулся. Было раннее утро. Я вернулась в комнату, включила свет, нашла лист бумаги и писала бледным зеленым фломастером: я хочу жить. Мне будто велел кто-то: вон отсюда! И я уехала. На тренинг. Что-то по поводу творческого роста личности.

Первый день тренинга я почти не помню. Я все варилась в этих эмоциях, но меня дергали. Заставляли участвовать в жизни, действиях, называть. А я в уме все строила цепочки. Да, это благодаря ей я поняла как это важно: тревога—действие—радость разрешения тревоги. А тревога — бездействие, сомнения — смятение — страх— дальше ужас, тени и нежизнь. Я еще попробую восстановить всю эту последнюю цепочку, стоящую на неверии. Она имела для меня значение опыта. Даже сейчас я еще склонна думать, что вместе со стукнувшим сердцем я шагнула в мир теней. Уже без страха. Может быть, с излишней дерзостью.
Цель одна — лечение от страха. Тени отпускать. Искусство прощения. Иерархия желаний. Разница между: что я хочу и что я делаю. Глубокие искренние желания человека, как правило, чисты и их не стыдно произнести, написать, просить у Бога. В общем-то, все они по-разному отражены в молитвах. Но осознание веры начинается с простого. С молитв о здравии и упокоении Это самый трудный первый шаг от тревоги и беспокойства к радости. Радость — мое самое любимое земное слово. Иди, радость моя, ты ничего не боишься, сказал мне Я.Г. и за это я потом и держалась. И удержалась. Но он же сказал (правда раньше): жизнью движет страх. И я готова была поверить. По снегу пошла против страха, пришла к желанию. Желанию жить в согласии с собой. А себя надо было вытаскивать буквально из вечной мерзлоты.
Домой я не могла ни поехать, ни позвонить. Меня туда не пускали. Я поехала к подруге, решила прислушаться к тому, что происходит вокруг меня.
Снова ноги. Жарко. Босые ноги на полу (январь). У меня есть ноги. Мои. Какое удовольствие шевелить пальцами.
Папа подруги — Иван Иванович. Так звали моего покойного деда. Папиного отца. Известного мне родоначальника нашей упрямой породы. Я сказала себе: я буду тебя слушаться, я буду делать что ты скажешь. Он сказал: ты будешь есть борщ. Борщ, кровь. Четко помню вкус крови во рту. Борщ. Дед — чистокровный кубанский казак. Сталинист. Работал в КГБ.
Я ела. Отодвинула тарелку: мне плохо. Иван Иванович прыгал вокруг меня как мать родная. Тебе надо выпить много воды, чтобы очиститься. Я пила воду и меня очень сильно рвало. И было очень жарко. Я почти задыхалась, но пила. Несколько раз пыталась оттолкнуть руку со стаканом и поднять голову. Все!!! Нет, не все, говорил Иван Иванович и держал полный стакан. И я снова пила. Дышать стало легче. Потом ночью я еще раз встала. Сама налила себе воды и обещала: я брошу курить. Женщина не курит. Меня вырвало будто черной смолой. Стало легче дышать. И захотелось спать. Сон в тот период был для меня как знамением. Что-то сделано правильно. Можно отдыхать.

На следующий день я снова поехала на тренинг. Я не курила. Пила только холодную воду из-под крана и ела черный хлеб. Мне казалось, что я слушаю, что происходит в другом мире. Душа деда (упокой ее, Господи) болела за детей, болела за жену, но уже ничего не могла изменить. Или им давался какой-то шанс безумно дорогой ценой. За дедом ушел отец, и оба отдали дочерей, оставив за собой редкую возможность подавать сигналы, но видеть каждый шаг пути. Если выдержит, не раздвоится, не повторит ошибок, оказавшись в такой же ситуации: им — покой, нам — жизнь. Если нет…
Я вела себя вызывающе независимо. Встала и сказала: я пойду. Руководительница обиделась: иди, ты ничего не хочешь изменить. Я промолчала, но про себя буркнула: тебе меня не понять. Как действительно не понять никому, что происходит в чужой душе. Я оделась и вышла на улицу. Шел крупный снег. Я побрела куда глаза глядят. Я шла и плакала. Мимо меня ездили разные большие черные машины. Я показывала им язык. Шла и плакала: господи, прости нас всех и обещала папе: я не буду жить двойной жизнью, я буду сама собой, я буду честной. Трусость — основа многих болезней и бед. Выбор стоит дорого, но есть за что платить. Ноги привели меня на Чистопрудный, к дому, где жил папа. Я плакала и просила всем: кому покоя, кому решения всех проблем. Потом перестала плакать и как в тумане пошла дальше. Опомнилась я до конца в том же месте, откуда вышла. Я уж не помню точно как называлась контора, где проходил тренинг, но одну из вывесок помню “новое время”. Для меня действительно время разделилось на “до” и “после”. Я вернулась успокоенная и взвинченная одновременно. Что-то одно меня отпускало, и тут же закручивало другое. В какую-то минуту хождения во мне всплыла брошенная экстрасенсом фраза: папа тоже жил двойной жизнью. И еще: ты сама видишь, чей путь ты пока повторяешь.
Мое возвращение на тренинг восприняли спокойно. Я с удовольствием грелась, пока во мне не начало настойчиво зудеть: я хочу все знать до конца. Я спросила подругу: Она (экстрасенс) в Москве? Да. Мне нужно к ней. Она пошла звонить. Говорила что да, у нее (в смысле у меня) кризис. Отвечала сколько дней и т.д. Они же умные, они человека по американским техникам работают. Потом я взяла трубку и, как мне казалось, твердо сказала: да, мне надо. Эту фразу ( я отказалась называть по телефону и слушать разъяснения) я услышала от вас и хочу знать все. Тебе придется меня ждать, сказала экстрасенс. Испуг. В ее голосе, в ее словах был испуг. Я дошла до ее двери в подъезд. Закрыто. Домофон. Я не помнила номера квартиры и тем более не знала кода. Меня пронзило: она меня сейчас остановит. А я не хочу. Я хочу дойти до конца и я сама это сделаю. Теперь я понимаю, что мои неземные устремления к Я. Г. для которого, как мне тогда казалось, я все это делаю, были лишь поводом для того пути, который надо было пройти. Я развернулась от закрытой двери и полная ненормального (это я понимаю) аффектного задора устремилась на улицу Гиляровского. Туда, где я впервые испугалась. Испугалась бессознательно, но сознательно это вспомнила и поняла. Я пошла лечить себя от страха. Просить всем ушедшим упокоения, живущим — здоровья и счастья.
У двойной жизни земной срок короткий, а болтаться между «здесь и там»… Это была крещенская ночь, и мне было жарко. Последней в мусорный контейнер полетела шуба, но упала она рядом, просто в сугроб. Рано ей было выбрасываться. Шел снег. Предо мной была ровная площадка, на которой босые ноги ноги выписывали круги. Было мокро, горячо и … смешно… До чего меня довели, что я сейчас делаю… Ну… Руки в боки… Вот она я!!! Что вы там недоделали, недолюбили, недосмотрели… Ой, старушка… Плохонькая какая… Я тебя не знаю, но что-то знакомое… Прошмыгнула, растаяла… Машина… За рулем никого… Уезжает… Кто это…

Белая шуба… режет глаза свет…
Одержимая тревогой и болью, терзаемая предчувствием, полная решимости настолько, что обуревавший ее порыв сделал ее почти невесомой… босые ноги почти скользят по едва подмерзшей листве.
Отчаянный взвизг колес…
Что ты делаешь со мной… меня ждут люди…
Тишина последних вздохов осени стала еще глуше… Ветер затаился, воздух замер…
Спустя несколько минут она бесшумно выскользнула из машины, не хлопнув дверью и даже не прикрыв ее за собой, двинулась вперед, не запахнув на себе белую шубу… ветер взвился, и запоздало свежий бордовый лист клена прилип к ее спине.
Он не доехал к людям, которые его ждали… у нее родился мальчик…

Ветер опомнился, зашлепал порывами и поднявшейся метелью по моему тему. Не смешно, но и не страшно. Грустно. Я устала. Я ухожу.

Я. Г. был похож на папу. Во всяком случае, мне так казалось. И было что-то в глазах, когда он смотрел на меня. Я не успела влюбиться по-нормальному, но успела испугаться. Хорошо помню, как спросила у Ростиславны: сколько Яшке лет? Она: сорок. Я про себя: мало, не успею. Ты мне нужен как воздух, как папа, он умер и ты умрешь. Я этого не переживу еще раз. Я не пойду в твою жизнь…
И не пошла, зато моя пошла через одно место. Нельзя впускать в себя столько страха.
Помощь приходит только запрашиваемая. И если бы я тогда или позже могла бы понять, чего мне от него нужно, я бы не истерзала себя так судорожными действиями, а до действий истеричными предчувствиями.
Ведь элементарно: хотелось позвонить, встретиться, поговорить. Особенно поговорить по душам. Но уродское воспитание: ах, как это будет выглядеть, ах, какой бы найти повод, ах, что обо мне подумают… Ведь окружающим просто больше нечего делать, как беспрестанно думать обо мне. А потом появилась эта тревога: а вдруг мы больше не встретимся, а вдруг с ним что-то случится. И все, его не будет и меня не будет. Откуда это все взялось? Сейчас я уже понимаю: от неразрешенной тревоги. Потом начались эти развивающиеся кошмары. Я видела его в машине с застывшим лицом, я вижу его и не знаю: жив он или нет. Потом машина едет на меня, давит, а лицо его также неподвижно. Потом машина давила цветы, Настю в Мамонтовке. Менялись времена года, что-то еще. Потом уже в ту описанную выше ночь примешалось чувство отвращения и унижения, боли духовной. Что-то генетически связано с машиной по моей женской линии, но, даст Бог, уже нет необходимости это выяснять.
Возможно, что открыв себя страху, я попала под влияние теней. Причем своих же. Причем здесь Я.Г. и его предки?
Хотя еще недавно я была убеждена в некоей мистической связности наших судеб. Я скрестила наших дедов (прости Господи, но так получилось). Они были порождениями одной адской конторы. Я.Г. рассказал мне о ярких личностях в своей семье. И об одном сказал: его вообще лучше не вспоминать. И глаза у него в эту минуту стали жуткие, ледяные, будто кто-то другой смотрел на меня его глазами. И еще: проклинала женщина. Я это знаю. Я не первая пошла по снегу, но я и сейчас уверена, что я дошла. Сила, толкнувшая меня в спину из подворотни, была велика. И я не замерзла. Отдавая себе отчет в неадекватности моего поведения, я сказала ментам, которые подобрали меня в одной шубе, что мне нужен психиатр, хотя я не состою на учете. Но, наверное, меня нужно поставить. После этого и после моих абсолютно вразумительных ответов на вопросы, они решили, что я нормальная и потом отправили домой. .
Меня не хотели старшие поколения. Просто я это знаю. Папину маму забрали, когда она хотела ему отрезать, чтобы у него не было детей, чтобы род не продолжался.. А я родилась, и папа назвал меня в честь своей матери. В это время она еще была жива. В сумасшедшем доме. Писала оттуда письма слепым карандашом своим трем сыновьям. Но об этом я узнала значительно позже. А дед жил с другой женщиной, у них долго не было детей. И умерли они друг за другом, все в марте. Сначала дед, потом она, потом папа. С интервалом в год.
Первое, что я увидела дома – кленовые ворох засушенных дочерью кленовых листьев. Почему я раньше не обращала на них внимания? Шуба белая пришла сама – на работе продавали.

На заброшенной могиле стояла молодая женщина в белой шубе с засохшими кленовыми листьями в руках. Ветер упрямо нес снег, налетал на листья, они хрустели и ломались. Но один лист вырвался, подергался в воздухе и припал к могиле. Вслед за ним упала шуба.