Слова „вторая корректура “, кем бы они ни были произнесены, всегда вызывали у него безудержный прилив желания. А началось это вот с чего…
* * *
— Хотите «Ригли»? – она, продолжая просматривать принесеную им переработанную рукопись, протянула раскрытую пачку жевательной резники. Эта заведующая редакцией, женщина лет сорока, явно еще хотевшая нравиться и державшаяся с ним всегда подчеркнуто официально, уже давно будоражила его воображение. Слегка игривый, временами даже чуть развязный тон, который зачастую приносил ему в других случаях быстрый успех, тут был совершенно недопустим. Начитанная, знавшая два иностранных языка дама, умевшая с ходу отбрить любого не в меру развеселившегося с ее точки зрения собеседника парой цитат, взятых из элитарной литературы и звучавших как нельзя более к месту, требовала весьма тонкого подхода.
«А , может быть, и наоборот, — вдруг подумалось ему, — тут может сработать что-то неожиданное? А, ладно, была-не-была».
— А мы что, — вдруг выпалил он в ответ на ее предложение, — целоваться будем?
Она выдержала длинную паузу, потом медленно оторвав глаза от чтения, устремила на него задумчивый взгляд и медленно протянула:
— А вы что, против?
У него даже спина взмокла. « Ничего себе поворотик! Шутить изволит? Ладно, продолжим. Отступать тут некуда».
— Тогда лучше начать до жвачки, чтобы потом было с чем сравнивать.
Она снова помолчала.
— Ну, так и начинайте, — она слегка приоткрыла губы и затуманенно посмотрела на него.
«Во, актриса. Сейчас рассмеется мне в лицо и скажет, что я совсем шуток не понимаю. А если отступить, тоже на смех поднимет. И тут никаким чмоканьем не отделаешься. Заявка серьезная».
Они сидели друг напротив друга по разные стороны письменного стола. Он начал подниматься с кресла. Она внимательно за ним наблюдала.
«Стоп, а как целоваться? Прямо над ее столом или обойти кругом?. Но если обходить, то надо будет уже целоваться по-настоящему, а если прямо над столом, то можно просто чмокнуть в губы. Но вот пока стол обходить будешь, еще зацепишь что-нибудь и собьешь ее настроение».
Не выпуская ее взгляда, он все-таки решил обойти стол и подошел к ней. Она, не вставая с места, повернулась к нему всем телом. Он склонился к ней и потянулся к ее губам. Целовалась она по-настоящему, притянув к себе его голову. «Так, значит, эти казавшиеся ему случайными и приводившие его в смущение прикосновения ее ног, коленей, похлопывания по руке во время их долгих бесед в кабинете, были неслучайными знаками интереса, тайными призывами, которые он боялся принять всерьез. А , может быть, как раз его кажущееся безразличие или робость, именно они, и раззадорили эту неприступную с виду даму и заставили ее саму перейти в наступление? Черт их разберет этих баб!»
Она все еще не выпускала его. Он чувствовал во время поцелуя по ее жадным движениям губами и языком, что дело становится серьезным. Неожиданно ожил селектор:
— Инга Леонидовна, вам срочно из типографии звонят.
Голос секретарши был сухо-нейтральным, таким как обычно. За те полтора часа, что он провел в этом кабинете, это был первый утренний звонок. Вышколенная была секретарша. Может быть, этот звонок был уже и не первым, просто она решила их раньше не беспокоить.
Инга Леонидовна оторвалась от него и сказала в селектор:
-Скажите, что я сейчас возьму трубку, — а потом, обращаясь уже к нему, — недельки через две подойдите, думаю, что у вас будет все готово.
«У меня и сейчас все готово», — чуть не выпалил он вслух, наклонив голову и посмотрев на себя вниз. Взглянув на нее, он увидел, что его готовность не проскользнула и мимо ее внимания. А вслух он произнес только полувопросительно:
— Значит, через две недели?
Она, беря в руки трубку, и уже начав телефонный разговор, утвердительно кивнула ему в ответ.
Ровно через две недели он позвонил в издательство.
— А Инга Леонидовна сегодня работает дома. Она просила вас позвонить, – секретарша по голосу узнала его.
Он позвонил Инге, и после того как она продиктовала адрес, договорился через два часа к ней заехать. Адрес она назвала на улице Шкапина. Это было в каком-то глухом районе около Балтийского вокзала. Войдя в парадную, он не мог поверить, что такая респектабельная дама как главный редактор крупного издательства может здесь жить. Дом окружали какие-то склады, пустыри. К тому же названная ею квартира была на первом этаже.
Он позвонил. Инга открыла ему дверь одетая почти как на работе. «Разве дома так ходят?» — подумал он.
— Раздевайтесь и проходите. Кофе будете пить?
— Лучше чаю, и покрепче, если можно….
* * *
И потом, позже, в постели, с закрытыми глазами…..
— Ты отвратительный, отвратительный тип. Урод, самый настоящий урод. Урод противный. Ну, почему, почему? Почему, когда ты дотрагиваешься до меня своими корявыми прокуренными пальцами, я вся таю, таю как шоколадная конфетка в потных детских ладошках. Я ничего не могу с собой поделать, ничего. Просто потому что я блядь. Блядь последняя.
* * *
И потом почти неразборчивым шопотом….
— выебименявыебименякакблядькаксукупоследнюювыебименя…
* * *
И потом, в самом конце, с широко открытыми, но не видящими ничего глазами…
— люблюлюблюлюблюЛЮБЛЮЛЮБЛЮ!!
* * *
Встречаясь с ней потом уже не первый раз, он постепенно привык к этим монологам. Именно монологам. Однажды он попробовал подыграть ей, пытаясь перевести это в диалог. Что-то невнятное такое пробормотал едва слышно. Бледное такое в ответ попробовал несмело проговорить, но именно в стиле той лексики, к которой она в полузабытьи обращалась в своих постельных причитаниях. После чего она внезапно повернулась к нему лицом, почти сразу открыв глаза и буквально прошипела:
— Что? Что ты сказал?
Только что она сидела на нем сверху и, повернувшись к нему спиной, самозабвенно со всего маху шлепала по его животу своим молочно-белым задом, время от времени наклоняясь к его ногам и покусываю на них пальцы, а потом, оторвавшись от этого, бормотала с придыханием свои ставшие уже привычными то ли молитвы, то ли исповеди. Он был уверен, что она в этот момент ничего не слышит. И поэтому отвечал не ей, а, скорее, себе. Но она его услышала. Страшно оскорбилась. Буквально спрыгнула с него и, накинув плащ прямо на голое тело, выбежала на улицу. Примерно через полчаса она вернулась.
А еще через час он опять услышал ее:
— люблюлюблюлюблюлюблю…
* * *
А в самый первый раз это было так. Когда она готовила чай, то из кухни доносилось, как она шумно выдвигает и задвигает ящики буфета . И тогда он понял, что только в чужом доме так ищут заварку и ложки. Тогда он ее и спросил:
— Хорошо тут ваша школьная подруга устроилась. И от вокзала недалеко. У нее, что дача по этой дороге?
Она пристально взглянула на него.
— Недаром вы романы пишете, почти угадали. Но не школьная, правда, а университетская. Вместе на филфаке учились. Мы друг друга иногда так выручаем.
Потом, неожиданно сменив тон и не объяснив, в чем же именно они друг друга выручают, Инга деловитым тоном почти скомандовала:
— Рукопись давайте.
Он молча нагнулся к портфелю и, вынув оттуда рукопись, протянул ее ей.
— Ничего, если я лежа почитаю? – она встала и направилась к широкой тахте, —
я и вправду еше не очень хорошо себя чувствую.
Инга прилегла на тахту, включила стоявший рядом торшер.
— Вы присядьте поближе, а я по ходу дела буду комментировать.
Взяв в руки карандаш, она, время от времени взглядывая на него, но ни слова не говоря, отмечала в тексте какие-то места, делала на полях пометки.
Он приподнял и перенес к ней стул, уселся ближе к изголовью, чтобы и ему было видно текст.
— А вот тут у вас стихи идут, — протягивая ему рукопись, сказала она, — лучше вы их сами почитайте, а я просто послушаю.
Он взял в руки папку с напечатанным на машинке текстом и, подвинувшись чуть ближе к торшеру, начал читать вслух. Инга в такт стихам слегка постукивала его карандашиком по ноге. Потом, переложив карандаш в другую руку, попросила его прочесть стихи еще раз. Но теперь она уже похлопывала его по колену ладошкой, тихо приговаривая:
— Хорошо, хорошо…
И чем лучше ей становилось от его чтения, тем выше продвигалась ее рука, отбивавшая ритм его ямба. От каждого ее хлопка у него по всему телу пробегали электрические разряды и постепенно они стали концентрироваться на вершине его громоотвода.
Инга, прикрыв глаза и почувствовав это, стала теперь его уже не похлопывать, а призывно поглаживать, стараясь, вероятно, утихомирить бурю, ею же вызванную. Он боялся, что если он неожиданно замолчит, то и эти ее волнующие прикосновения сразу же прервутся, поэтому он начал читать свои стихи уже по третьему разу.
— Ложитесь ко мне, — прошептала она ему, — а то мне издалека плохо слышно.
Она, опершись на пятки, выгнулась, освобождая из под себя покрывало, которым была застелена тахта и залезла под него.
— Джинсы можете прямо на стул повесить.
Он неспешно разулся, но потом, видя ее призывный взгляд, немного заторопился и от волнения стянул с себя джинсы прямо с трусами. То, что из них выскочило сразу выдало его с головой, и он смущенно взглянул на лежавшую перед ним женщину. Она поощрительно потянула его к себе, обхватив ладонью под ягодицами …
* * *
Надо сказать, что Инга Леонидовна, будучи весьма раскованна в лексике постельных откровений, в своей работе придерживалась весьма строгих взглядов. В произведениях авторов, поступающих в ее издательство малейшее грубое выражение или слово, или замена его лишь начальной буквой или даже срифмованный намек на нечто непечатное сразу вызывали ее неподдельный гнев. Автору нужно было обладать недюжиным талантом, чтобы она простила ему его оплошность. Она начинала работать в издательстве еще в советское время, поэтому отблески дамоклова меча, висевшего тогда надо всеми тружениками пера, все еще полыхали в ее кабинете. Никакая отмена цензуры, никакая свобода слова не могли ее поколебать. Это стало ее глубоким внутренним убеждением. Зато уж в постели она отыгрывалась вовсю. Она сама себя заводила этими словами. Начинала она, залезая под одеяло, правда не с этого, а с небольших историй. То про случайно встреченного в парке мальчика, который вот прямо сегодня, всего какой-то час назад, предложил ей заняться сексом, предъявив ей в доказательство серьезности своих намерений что-то такое невообразимых размеров, что она до сих не может поверить, что это был не сон.
Потом она рассказывала, что любит ранним утром перед работой заходить в зоопарк,
где она изо всей силы сжав ноги, наблюдает за любовными сценами животных. И нередко, глядя в глаза друг другу с какой-нибудь львицей, они, как она считала, кончали вместе,. Иногда она любила рассказывать о транспортных сценах. При этом почему-то ее в толчее ощупывали чаще всего женщины, стараясь забраться поглубже ей под одежду. Возбудясь от этих своих рассказов, половина из которых были ее снами или просто чистой выдумкой, она начинала судорожно рыскать по его телу, а наткнувшись на то, что как ей казалось в достаточной мере отзывалось на ее волнующие истории , переворачивалсь на спину и затаскивала его на себя. Или же наоборот: садилась на него сверху, повернувшись к нему чаще всего спиной и начинала свой неудержимый бег на месте.
* * *
Роман их длился уже три месяца. Одновременно работа и над его романом близилась к завершению. Инга, прочитав последнюю редакцию, позвонила ему домой.
— Послушайте, у вас там неожиданно появилась новая героиня. Она совершенно недостоверна. Вам абсолютно изменило чувство меры. При этом вы напихали туда какие-то неправдоподобные постельные сцены. Вы же должны уже знать, как я этого не люблю. Литература не должна копировать жизнь. Вы поняли? Короче говоря, скоро придет вторая корректура, вы там должны все исправить. Надо все вернуть на свои места. Итак, ровно через неделю в это же время корректура будеть лежать у меня в шкафу.
„Шкафом“ или „Шкапом“ они называли улицу Шкапина. Поэтому он при встрече , залезая ей рукой под платье, часто спрашивал таинственным голосом : „У вас продается славянский шкап?“
На что она всегда отвечала:“Шкап не продается, пользуйтесь пока бесплатно“.
* * *
С тех пор еще долго слова „вторая корректура “, кем бы они ни были произнесены, всегда вызывали у него безудержный прилив желания.