БОЛЬШАЯ ПРОГУЛКА
Раскаленное июльское солнце выглядит сегодня просто нестерпимо. Особенно если рассматривать его из окна машины. В воздухе повисло мерзкое марево; влажное, потное, похожее и на коммунальную кухню и на провинциальную парную одновременно. До чего чудный климат! Если уж духота, то, практически, до полной остановки сердца, если повеяло ветерком, то уж продерет до самых костей. Нет, сидеть так далее невозможно! (Степан Иванович раздраженно распахивает водительскую дверцу и, кряхтя, выбирается наружу.) Придется прогуляться, хочешь, не хочешь. Место для прогулок, конечно, не сильно подходящее. Скажем так, специфическое местечко. М-да. Но уж лучше так, господа, лучше так. Лучше без особого комфорта прогуляться снаружи, чем (хе-хе) бессрочно и полноправно прилечь изнутри, за заборчиком.
Пытаясь вдохнуть полной грудью Степан Иванович делает несколько робких нерешительных шажков: уф-ф-ф, хорошо, все равно хорошо! Травка-муравка, сосны, ели, тишина… Тишина-то какая! Настоящая, плотная, могильная. О какая. Благодать, по-другому не скажешь.
Да и какая, интересно знать, может быть, тишина на кладбище? Ну, никак не звонкая, не хрустальная, не прозрачная. Хотя, вроде и пичужки чирикают, и голоса женские перекликаются где-то вдалеке… совсем совесть потеряли дуры! Будто по грибы выбрались – ау да ау! Разве можно так себя вести среди мертвых?
Степан Иванович неодобрительно качает головой: вот ведь люди. Ей бы, старой перечнице, самое время поразмышлять о вечном, грешки свои вспомнить многочисленные, место подходящее присмотреть, а она, — поди ж ты. Не унимается. Ладно. Хватит. Тебе-то что за дело. Гуляй себе, вентилируй легкие, проветривай задницу…
А началось все с того, что около двух часов в кабинет заглянул сослуживец, недавно похоронивший жену. Не так чтобы близкий знакомец, не приятель даже, и отказал бы ему Степан Иванович совершенно запросто. Но при других обстоятельствах. А именно – до похорон. Нелепая и быстрая кончина вполне еще молодой женщины, — кажется так принято выражаться в подобных случаях? Словом, как ни выражайся, как ни крути, — отказать человеку после такого, тем более в поездке на кладбище, никак не возможно. Согласился, конечно. С готовностью и безотказной улыбкой.
Сослуживец же воспринял угодливость Степана Ивановича совершенно как должное. Он теперь все воспринимал именно таким образом. Только вот глаза, очень уж неприятными были его глаза. Читалась в них, конечно же, и затаенная боль, и печаль, и одиночество, но было в них и не только это. Не только. Виделось в его маленьких красноватых глазках этакое снисходительное превосходство. Мол, хлебни, милок, для начала с мое, а потом будем про жизнь разглагольствовать. А, кроме того, и очевидная зависть; нехорошая, черная, липкая. Так и струилась, так и сочилась исподлобья.
Как бы там ни было, всякий раз после общения, Степан Иванович ощущал себя необычайно здоровым и удачливым. А это, уже само по себе, наводило на размышления. Согласитесь, большинство из нас традиционно считают свое здоровье хрупким, а карьерный рост — затяжным и посредственным. Не надо возмущенно морщить физиономию. На правду обижаться грех.
С правдой этой вообще не соскучишься. На прием к Степану Ивановичу приходят именно за ней, за правдой! А ведь конкретное решение вопроса, — это совсем другое. Ну, вы меня понимаете. Так что за правдой, на самом-то деле, ходить без толку и потому ходят за нею одни придурки. Приходит такая вот старушенция с пятнадцатилетней судебной тяжбой из-за одной единственной спорной сотки и что ей скажешь? На все объяснения и увещевания твердит только одно: хочу, мол, правды. Вынь – да положь.
Так что к правде у Степана Ивановича имеется свое, особое отношение. Правда никому не нужна, и это чистая правда.
И сослуживец, конечно же, собрался на кладбище не только для общения с духом умершей. То есть взгрустнуть там, или всплакнуть, — это понятное дело. Здоровья крепкого пожелать всем оставшимся в живых окружающим, — тоже вещь необходимая и вполне даже житейская. А вот в дополнение ко всему перечисленному, ему позарез как было необходимо сфотографировать памятник.
Для чего, или, выражаясь попроще, нахрена? Для получения компенсации. Из военкомата. У нас ведь все двери широко открыты, ага. Обустрой могилку, установи памятник с предоставлением товарных и кассовых чеков, сними все это крупным планом, — чтобы фамилия, имя, отчество, — все было читаемо и хорошо различимо. Чтобы каждому чиновнику было очевидно: ее, покойницы эта могилка, а не чья-то, сфотографированная для надувательства. Сделал? Молодец. Теперь заявление по форме, копия свидетельства о браке, копия свидетельства о смерти, и вперед! Размеры положенной компенсации все равно не превысят три с половиной тысячи рублей.
Вот вам очередная правда. Нравится? На взгляд Степана Ивановича – просто отвратительно. Наслушаешься такой вот правды – умирать не захочешь. Достаточно представить какого рода хлопоты ожидают живущих.
Кладбищенский забор виден отсюда во всех подробностях. Ржавенький, косенький, выражаясь по-ученому — секционный. Столбики, между ними – нечто напоминающее кроватную сетку. Дырочка к дырочке, а дальше – чик, вставлен гнутый болтик. Скреплено на живую нитку, неубедительно. Тоже, однако, не коровий загон, не вольер с леопардами. В том смысле, что постояльцы не больно-то и разбегутся. Все. Набегались. Хватит.
Какое-то время наш герой просто прогуливается вдоль этого забора. Рассматривает окружающий пейзаж, прикидывает время до завершения фото-сессии. Но рачительный вдовец не торопится с возвращением. Что ж, делать все равно нечего, кроме как приглядеться к оазису более детально. Вон там, в дальнем конце, навалены кучи щебня и песка. Чуть позади, — маячит серый цементный недострой. Ага, часовенку, видать, собрались наладить. Дело богоугодное, а в практическом плане даже и выгодное. Вот отец Владислав и старается. Молодец. Молодец и все, иначе не скажешь.
После нескольких хаотичных фокусирований, рассеянные взгляды Степана Ивановича, как-то мимо воли, все-таки начинают задерживаться на том, что находится за забором. Это и неудивительно. Посудите сами! Что можно увидеть в лесу? Ну, сосны. Ну, ели, возможно, грибы. Последнее – это уж если сильно повезет. А вот за кладбищенской оградкой – тут дело другое. Совершенно другое! Как говориться, есть на что посмотреть, есть об чем поразмыслить!
Вот, например, прямо по курсу роско-о-ош-ш-шный монумент черного гранита. Красавец. Подойдем, пожалуй, поближе. Так, читаем: Потанина Анжела, 1970 – 1981, трагически погибла. О как. Задница полнейшая. Не дай Господи.… До чего девчонка симпатичная … была. Ладно.
А это что за пирамидка рядышком? Веденеев. Фамалия-то какая – ВЕДЕНЕЕВ. И имя с отчеством подстать: Лев Венедиктович. Звучно. Аристократично. Ой, а вон еще один Веденеев. ВАНЮША. Не как-нибудь. Ванюша – и никак иначе. А вон еще какой-то Веденеев, и еще. Только Веденее-ва, Тамара. Прямо семейный склеп получается. Здорово. Хорошо. Все здесь, все рядышком.
Не то, что у него, Степана Ивановича. Дед на одном кладбище лежит, бабка на другом, а мать – и вовсе схоронили на третьем. Не по-людски получается. А что поделаешь, если сам он очутился в Ленинграде, а все родственники остались за тридевять земель? Не доглядел, понятное дело. На сестру понадеялся. Вот и получил. Результат, мать его за ногу. Хотя, не все ли равно? Его, вон, вообще могут закопать хрен знает где. Это сейчас он – царь, бог и воинский начальник. А выпрут на пенсию – и все. Да-да-да. Все, забудут. Спишут, так сказать, со счетов.
Точь-в-точь, как следующую могилку. Смотри, заросла травой. И крест – до чего потемневший! Ни тебе имени, ни фамилии. Неужели и его вечный покой будет выглядеть… так? Что-то мысли дурацкие в голову полезли, пойдем-ка дальше, посмотрим.
Та-а-ак, ну тут в сторонке у нас какой-то Быков. Прилег, так сказать, прикорнул. 1928 – 1984. Сколько же это лет тебе было, Быков? Если бы был 88-й, то это было бы 60, минус 4, остается 56. Пятьдесят шесть! Точно как ему. Недавно исполнилось…
Фу ты, прямо в жар кинуло. Надо же – ровесник. В смысле, одногодка. То есть, что за чушь я несу! Я ведь сорок восьмого года! Ну да. Конечно. Я – сорок восьмого, он – двадцать восьмого. Только и всего. Чего, спрашивается, завелся? Быков этот на целых двадцать лет меня старше. Просто… просто… просто я мог бы уже и умереть, как… как многие другие. А мог бы и гораздо раньше.
Степан Иванович тяжело облокачивается на кладбищенский забор: ну, нафиг. Приехали. До такого можно додуматься только на кладбище. Еще бы! Рядами, рядами, рядами, трупы, трупы, трупы. Трупы везде. Лежат, гниют. Переходят из одного состояния в другое. Богатые и бедные, счастливые и несчастные, одаренные и не очень. Одни погибают не родившись, другие доживают до глубокой старости. Искать в этом логику бессмысленно. Неужели все решает слепой случай? Или судьба дана нам заранее? А если так, то чем я тут занимаюсь? Чем!
Да херней, конечно, полнейшей. Попросили подвезти – и подвез. В магазин заехали, пленку-двухсотку купили, цветочки. Нет бы, посидеть в машине и спокойненько подремать, или, вон, прогуляться по лесу…
Хотя, собственно, я и гуляю по лесу! А по кладбищу – не гуляю вовсе. Так, прошелся вдоль заборчика. Заглянул, полюбопытствовал и пошел себе восвоясие…
Стоп, стоп, стоп. Оправдываться не стоит. Перед кем это? С какого перепугу? Ишь, рассюсюкался. Глазки забегали, рученьки задрожали. Чего это вы, дядя Степа, дорогой вы наш человек, не просто даже человек, а человек с ПОЛОЖЕНИЕМ, загрустили у оградки как обосравшийся пионер на Совете Дружины? Если уж на то пошло, так мертвяков хватает и прямо здесь, на полянке, и в лесу, и везде. Везде, везде, со всех безусловно сторон. Сколько, к примеру, лет нашей так называемой цивилизации? И сколько за все эти годы нас, разумных сапиенсов передохло? Прикинули? Подсчитали? То-то. Трупы везде. Вот что находится прямо у меня под ногами? Правильно, земля. Почва. А как называется ее верхний плодородный слой? ПЕ-РЕ-ГНОЙ! Перегной, господа. Перегной. То есть, разнообразное перегнившее дерьмо. Листья там, еще какие отбросы и-и-и-и… конечно же трупы.
Тут нужно уточнить, что и трупы животных тоже. Ладно, готов согласиться. Однако, человеческих останков в этом перегное ничуть не меньше. Не на Луне же их всех хоронили в течение ближайшего миллиона лет, в самом деле. Теперь осталось вспомнить, что и нефть, и природный газ — суть продукты органические. Вы меня понимаете? Следите за моей мыслью? Вот вам и законченная картина мироздания. Выходишь, значит поутру на кухоньку, чайку там, какого испить, или свежемолотого кофею по барскому обычаю, а там к тебе, прямиком из газовой конфорки струятся ароматные миазмы из останков бывших соплеменников…
А уж под Ленинградом, в финских лесах, — сплошная братская могила. Взять одну только зимнюю кампанию 39-го и Блокаду.
Выходит, где не гуляй, один черт. Просто по одну сторону забора есть памятники, а по другую – нет.
Как же это буднично, страшно. Человеческая смерть; скорее правило, чем не исключение. Испустившее дух тело; экологическое удобрение, и не более того.
Осталось ответить на вопрос, нужны ли кому-то наши идеи и мысли. Похоже, врядли. Гораздо важнее правильно перепревшая биомасса…
Что-то закололо в боку. Голова кружится. Слабость. Сердце колотится как-то не так. Ох, ну и паникер ты, Степан Иваныч, ну и паникер…
Безумно не хочется умирать. Столько еще не сделано! Лариса останется одна. Не будет ни дачи, ни персональной пенсии. А еще, он так и не собрался опубликовать свои стихи. Никак не мог решиться. Думал – засмеют. Вот дурень! Хорошо, дочь успел вырастить. Нельзя сказать, что поставил на ноги, но…
Фу-у-ух. Кажись, отпустило. Поживем. Поскрипим. Попердим-поокаем.
Так-с, заборчик можно отпустить, разжимай пальчики-то, разжимай, отакот, от молодец, молоток ты, Иваныч. Давай, обтирай испаринку – и вперед. Потихоньку, помаленьку, идем, бредем, смотрим, осязаем, — воздух-то какой!
Как первый раз в жизни. Дышу. Дышу, как первый раз в жизни. Прямо вдоль заборчика и двинем. Где этот чертов вдовец! Пора бы ему и появиться, явно пора.
Смотри-ка, до чего памятник интересный! Издали, похож на детскую кроватку. Нет, серьезно. Черная кованая спинка с завитушками, а в изголовье – беленький могильный камушек, словно подушечка. Ну-ка, ну-ка, надо поглядеть поближе: чего это тут написано золотистыми буковками? ВЛАДИМИРОВОЙ ТАНЕЧКЕ, 1985г.
…………………………………………………………………………………………………………
Мальчик с толстым хуем и больным очком, трахает слепую, падая ничком. Чем он думал, глупый, нежный и родной? Как он оказался в жопе у слепой? Все легко и просто – тоже мне, бином! У мальчонки острый Дауна синдром!
………………………………………………………………………………………………………… Да-а-а, блядь. Вот это да-а-а. Теоретически, такого быть не может. Просто, не может и все. Но ведь есть. У него были вопросы. Теперь он имеет на них исчерпывающие ответы. Полученные изящно и непринужденно.
Вера без дела мертва. А вот, однако, и дела подоспели. Только дела эти – не наши. Не нашего ума. И точка. Коли сами дела не твои, то и разбираться в них без надобности.
Откуда это? Откуда взялся весь этот словесный понос? Прет и прет из глубин, соединяясь в причудливые фразы…
Долго, очень долго рассуждает Степан Иванович приблизительно таким вот дурацким образом. Какими еще словами прикажите оперировать, если фамилия у Степана Ивановича – Владимиров, дочку его зовут – Татьяна, а родилась она — в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году?
А потом Степан Иванович уезжает. Садится в машину и уезжает. Не дожидаясь вдовствующего сослуживца и каких либо иных обстоятельств. Он очень сильно торопится, потому что дома его ждет любящая жена Лариса и их единственная дочь, девятнадцатилетняя красавица, студентка Санкт-Петербургского педагогического университета имени Герцена. Лесная дорога немилосердно колбасит джип в разные стороны, мобильник разрывается от неотвеченных звонков, а Степан Иванович все думает и думает о своем. О Танечке Владимировой, родившейся и скончавшейся в далеком 85-м, о Владимировой Татьяне Степановне, которая на будущей неделе собирается в Прагу, на филологический симпозиум, и, конечно же, о себе. О себе, родимом, умудрившемся дожить аж до пятидесяти шести лет. Сумасшедшая цифра! Еще он абсолютно точно знает, что миром управляет не какая-то там судьба, тем более, не слепой случай. Миром правит БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ. А уж в суть ЕГО неописуемой логики нам не вникнуть никогда.
Так нечего и пытаться. Нечего пытаться! Вот, к примеру, он, Степан, больше этого делать не будет. И, дай БОГ, доживет до глубокой старости. Дай-то БОГ, дай-то БОГ. А ведь может и не дать, может и не дать, может-то и не дать, вот ведь что!
И что же тогда делать? Что ж тогда делать, Господи?