Герасим

Глубокая ночь: тьма спустилась с небес и стояла, сидела, лежала повсюду в лагере труда и отдыха для одаренных школьников старших классов.
Герасим Артишоков импульсно сел на пружинной кровати, поколебался вверх вниз. Вытянул руки вперед и, не мигнув ни единым глазом, зашагал к выходу из палаты отряда №6. Он тихо прошлепал между рядами койко-мест и босыми ногами ступил на влажный и прохладный гравий дорожки, ведущей сквозь заросли почти невидимых кустарников к главному преподавательскому корпусу лагеря «Сизая зарница».
Герасим двигался прямолинейно и равномерно, будто оставаясь в относительном покое. Ох и ах: если бы, да кабы не пресловутая и вездесущая сила взаимного трения внутреннего и внешнего, тело Герасима так бы и продолжало бесконечное движение относительно безбрежного и безвременного покоя. Но здесь и сейчас — в конкретно-дискретной системе отчета — он с Лапласовским детерминизмом благополучно достиг нужного этажа, казалось, помешкал около приотворенной двери в темную светлицу главного воспитателя, по совместительству – куратора скрипичного отделения музыкальной школы №132, где Герасим числился чуть-чуть ли не вундеркиндом.
Герасим вошел в альковные покои учительницы, подошел к ее спальному ложу и внезапно схватил обеими руками шею женщины, цепкие пальцы мгновенно сжались в судорожной конвульсии единого порыва.
Хрясь — хрум – бу-бу-бум — Герасим опустил руки по швам.

Перед ним стояла Душа. В ней пели Ангелы.

Небеса разверзлись.
Бездна над головой неуклонно манила и стягивала.
Он ринулся в нее – опрокинулся весь — без сухого остатка.
Радужная оболочка исчезла – глаза глядели единым зрачком: 2 черно-белых круга.
Черное на белом – белое на черном.
Все оттенки серого проникли через звездную призму и рассеялись золотой пыльцой, расплавленной до белого каления.
Радуга сердца и радуга разума замкнули круг – и внутренние веки сомкнулись.

И лишь единое всевидящее Око безмолвно взирало за мириадами звезд.

«Свидетельствую…», — Аделаида Тимоффевно-Котофеевна Кнутопряннишникова пыталась, образно говоря, докончить анамнез, традиционно излагая мысли в свободной клинической форме.
«Душа покинула его, оставила парнишку одного», — потихоньку бормотала себе под нос ведущий специалист областного психиатрического стационара №102.
Аделаида Тимоффевно-Котофеевна была широко известна, как это часто бывает, в узких кругах, благодаря своей печатной работе «7 аспектов цвета «белой горячки»». А с недавних пор в промежутках между анамнезами она начала писать псевдо-мистический квази-фантасмогорический кванто-саспенс «Зеленый змий, бледнея, зависает в тенетах паутины мировой». Вполне возможно, что ее перо воодушевляла компульсивно спущенная федеральная программа «Повсеместная интернетизация больниц и учреждений исполнения наказаний». Стационар №102 вместе с однонумерной колонией попали, так сказать, в первый эшелон дотационных везунчиков.
Аспиранка Леля, курируемая Кнутопряннишниковой, была почти на 7-ой секунде нокдауна. Ее практически завершенный труд «К вопросу о клинической историографии имажинизма бреда и алкогольных деменций: от бесов к неземным тарелкам» наткнулся на статистически значимые флуктуации еще неявно очерченных виртуальных образов в проблемном поле, ребром ставящих вопиюще новые вопросы. Не мудрствуя лукаво и с отеческим, метафорически выражаясь, благоволением Кнутопряннишниковой, она разразилась меткой статьей «К вопросу: что первично? — Алкоголь или Интернет: пить и/а/но/или по клавишам не бить? (Выбор популяции средней полосы РФ)».
«Показания (ежедневно): промывание желудка с исп. зонда (5 л), душ Шарко (5 мин), кружка Эйсмарха (3 л) без вазелин…», — гель в писчем приборе Аделаиды иссяк, она плюнула на указательный палец и попыталась смазать «без».
«И не такие Герасимы у нас прерывали игру в молчанку, и ты, смазливый душегубец, заговоришь, сучий сын», — вяло приборматывала ведущий специалист, уже подшивая в картонное дело историю болезни очередного пациента.
Электрический чайник самостоятельно отключился. Аделаида с шумом и треском, глумливо-гневливо раздражаясь, разорвала упаковку экспресс-кушанья. Судорожно схватив емкость с кипятком, она с ее помощью мощной струей залила скрученные спиралями макаронные изделия из страны «утренней свежести». Кабинет ведущего специалиста наполнился неземными ароматами набухающих со скоростью близкой к скорости света вермишелек.
«Упс – пять мин – и готов-с. Сублимированная лапша на уши и никаких бульонных кубиков на xyz», — припеваючи молвила Аделаида, — «История взятия глубинного интервью насчитывает многiя лета. Но суть-то неизменна-съ. Естественно, научно-технический прогресс, эволюция, развитие гражданских институций – му-му, право слово, ёпс да и только».
Она взяла пластмассовую вилку и с пылающим взглядом испанского инквизитора-энтузиаста пронзила ею самый центр, самую ароматную глубину в гуще экспресс-питания, чуть ли не проколов дно картонного чем-то синтетическим пропитанного полу-ведерка, полу-кастрюльки, в которую была заботливо упакована фаст-фудка.
«Требую искренности», — громыхнула она сквозь причмокивания от поглощаемых яств.

1 = 3
Аделаида Тимоффевно-Котофеевна как в воду глядела: перед четвертой кружкой Эйсмарха Герасим Артишоков начал сдавать показания.
Судебно-медицинская психолого-психиатрическая экспертиза признала Артишокова Г. вменяемым, вполне, в широких пределах так называемой «нормы».
Герасим получил безусловно-условно (-)N лет (год считали за три).
И, примерно же, года через три ведущий специалист стационара №102 написала книгу – капитальный труд, ставший известным в широких кругах: «Сомнамбулы: убийцы или самоубийцы?», в коем был даден четкий и однозначный ответ на все перпендикулярно поставленные вопросы.