ТРИ МАЙОРА

В поезде маршрутом Баку — Москва, в 2-х местном вагоне купе СВ, едут двое молодых мужчин.
Стоял конец апреля, воздух был поглощен туманом, окна были в серо – фиолетовом дыму. 12 часов дня.
Оба пассажира уже ехали сутки, все гробовые анекдоты рассказаны, высмеяны, мысли пересказаны, всех обличили, кости промыли, и вновь пустота. Глаза у обоих отяжелели, от дороги лица их стали бледно коричневые.
Они сидели каждый у своего окна, оба почти налегке, без особого груза.
Один крещенный азербайджанец, звали его Алибаба – мужчина лет 40-42. На шее висел золотой крестик.
Напротив него сидит его соплеменник Урхан, он чуть помоложе, лет ему 35-36.
Урхан был одет по щегольски, вид лощенный, отшлифованный, как бы мед стекал с его светло серого в полоску костюма. От него веяло одеколоном «Кензо». В руках он держал книгу Экзюпери на английском языке. Усатый, бровастый, черноволосый, в дорогой оправе, в лакированных туфлях.
Но в тоже время он был более изможден, чем его сосед. Его светло зеленые глаза были пристальные, часто бегали по потолку купе, взгляд вызывал сострадание, жалость.
Алибаба же был одет тепло, сидел в тонкой строгой куртке серого цвета, в шелковой водолазке. Точная копия турецкого певца из клипа, или безработного грузинского инженера из Тбилиси.
С огненными, тяжелыми глазами, по краям его губ мелькало подобие иронии, или наглой злой улыбки.
У мужчин были нормальные, абсолютно неприметные физиономии.
Они помолчали, изредка перекидывались словечками, но ехать было еще долго, и поэтому они долго разглядывались, приглядывались, и наконец вновь решили войти друг с другом в разговор.
Первым опять заговорил Алибаба:
— Кажется, тут сыро немного.
— Да, именно, — поддержал беседу Урхан.
— Я забываю спросить, вы в Москву по делам, или так, погулять?
— И так, и эдак.
Завязалась беседа. Урхан с готовностью отвечал на все вопросы Алибабы, хотя вопросы были подчас неуместные и небрежные.
Урхан объявил, что по специальности он дамский парикмахер, едет на повышение квалификации. Искоса он уже заметил крестик на шее Алибабы, и спросил его об этом, не столько от любопытства, а как бы ввязываясь в разговор, мол, что того побудило принять Христианство.
— А какая разница? Бог един, разве нет? – выставил вперед свою грудь Алибаба. – Так что, Ислам, Христос, Моисей или Будда – ровным счетом без разницы.
— …Ну тем более…Не понимаю я такое. Все с ума посходили, в церковь упираются, в образа, все норовят облизать друг друга, или крайняк, поповскую лапу. Присасываются к иконам, кривеют, христосуются, как разини.
— Вы ярый противник Христа. Мда, не ожидал, — пробубнил пораженный Алибаба. .
— Нет, нет, вы ошиблись. Я вообще не понимаю религию. Ведь что такое религия? Это обряды, обряды, обряды. Родился иль умер человек, от этого попу или молле доход. Это бизнес, коммерция. А толку людям от этого нет. У всех прям в мозгах вывих. Я знаю, что за счастьем не зачем в церкви ходить. И в мечети тоже. Эти сказки про рай и ад приносят доходы, прибыль, обдираловка. А вообще то, это личное дело каждого. Каждому свое, — закончил Урхан совершенно другим тоном, серьезным и убежденным.
— А вы, значит, не верите всевышнему?
— . .Да, я вообще то атеист – признался Урхан, и пытливо оглядел своего попутчика.
— О!… Это не по мне, я считаю, что бог все же есть, — подхватил его замечание. – Не может быть такого, чтоб земля крутилась без контроля. Вы не согласны?
— Очень может быть, — ответил Урхан, как бы что – то припоминая.
— Я знаю, вы в душе критикуете меня. Критика — очень нужная вещь, она даже нужнее кислорода и хлеба.
— Это точно.
— Критика вычищает нутро человека, очищает его до блеска, превращая его в гладкий мрамор. Иначе без критики гной вытечет из организма.
— Но критика должна быть правильной, полезной, а не косить плетью, — он кажется, еще много хотел сказать, но не договорил.
— …. Хотя да, кто знает….Если все ясно, то, может быть, просто неясно, что именно здесь может быть неясно. Как говорится, не уверен, не тормози. Кстати, вы не голодны? У меня как — то вот желудок сосет. Может, поедим немного? У меня тут капитальная еда.
Алибаба не дожидаясь ответа, достал сбоку свой дипломат, и стал раскладывать на стол еду: отварные яйца, картошки, квашенную капусту в кульке, помидоры, раскрыл фольгу, а там несколько говяжьих котлет, разрезанные колбасные круги, поставил минеральную воду в капроновой бутылке, круглый хлеб.
— Угощайтесь, на все воля господа Бога, — он победоносно всплеснул руками, и жестом пригласил Урхана к трапезе.
— Благодарю вас, я не голоден, — ответил Урхан, в тоже время рассматривал, что лежит на столе.
— Да не стесняйтесь, бога ради, ну что вы? Пожалуйста, прошу вас, хотя бы котлету, или помидор, — упрашивал его Алибаба.
— Вы кушайте, кушайте, а я покурю в тамбуре, приятного вам аппетита, — сказав, привстал и вежливо удалился из купе.

Алибаба наспех поел все, и как — то быстро остановился. Стал читать газету. Через пол часа в купе вернулся Урхан, он быстро вошел и сел на свое место. Его взгляд горел, как бы хотел что — то сказать, но не мог, стеснялся, мучился, суетился. .
Алибаба ковырялся во рту с зубочисткой, бросил беглый взгляд на вошедшего соседа, продолжая читать газету.
— Ну что, покурили?
— Да, да, все нормально, да…, — как – то несвязно ответил Урхан.

Алибаба после еды растянулся, снял сорочку, оголил тело по пояс, раскинул вверх руки, встал во весь рост перед окном так, что его живот был вровень с лицом Урхана. Потом стал делать зарядку, раскидывая руки влево, вправо, вертелся перед носом Урхана.
Урхан посмотрел на дверь, потом на боковую мясистую фигуру Алибабы. Его живот выпирал вперед, как у беременной женщины.
— Кажется скоро Ростов? – спросил Алибаба.
— Ух ты! Уже? – звонко сказал Урхан, протянул руку к двери и быстро защелкнул внутренний замок, повернул вставной слитный ключ вправо, закрыл изнутри двери купе.
Алибаба не заметил это движение, он стоял спиной к двери, а Урхан был уже весь красный, тяжело дышал, глотнул слюну.
— Точно Ростов, — с убеждением твердо сказал Алибаба, оперся руками об стол, вглядываясь в окно, в мелькающие просторы.
Урхан привстал, и как бы случайно, невзначай притерся к Алибабе сбоку, рукой тронув его за ширинку, а тот хотел чуть отойти, но Урхан еще крепче прижался к нем, обнял его за талию.
— Что с вами?…А?… — хотел от него отстранится Алибаба, но тот уже насел на него, и они оба рухнули на сиденье.
Рука Урхана вошла в промежность Алибабе, он уже во всю поглаживал Алибабе меж ног и лизал языком ему шею.
— Вы …Ты что это?…Ты того что ли?…. А ну убери руки! — стал возмущаться Алибаба.
— Ну пожалуйста, брат, пожалуйста….оттрахай меня в попу…
— Да отстань от меня! – теряя последнее терпение, холодно и резко воскликнув, попытался оттолкнуть его от себя.
Урхан после этого привстал, и повернувшись к нему спиной, стал снимать брюки.
— Смотри, оцени, какая у меня пооопочка, — голос Урхана принял тонкий, женственный характер. Он стал показывать свои тонкие бирюзовые женские трусики.
— Да ты что, сдурел!? — испугался Алибаба, и посмотрел на двери.
— Не боись, я запер изнутри, — и прыгнул на него и оказался у него на коленях, обнял его за шею.
— А ну пусти! Вставай! Прекрати, ты что?! – покраснев от негодования, крикнул Алибаба.
Урхан молча слез с него, и присел на место. Алибаба продолжал.
— Я не люблю голубых! Честно!….Ну…я даже к женщинам отношусь очень выборочно, не каждая мне по вкусу, а ты тут лезешь…я не позволю себя чернить и позорить….извини, но если ты не прекратишь, тебе придется переселится в другое купе, — с тревогой в голосе нетерпеливо высказался Алибаба.
— Хорошо, но шуметь не надо, — с досадой сказал Урхан и отвернулся в чрезвычайно болезненном напряжении. .

Прошла небольшая пауза после безобразной сцены. Они сидели друг против друга, Урхан смотрел в окно, а Алибаба уже пристально поглядывал на него.
— И давно ты этим занимаешься? – обратился вдруг к нему Алибаба.
— Чем это я занимаюсь? – покосился на него Урхан.
— Да ладно, проехали, — пробормотал Алибаба, — только учти, что гомосексуализм – это вызов природе! Не нужно это делать. Ведь животные не трахаются в попу. Это противоречит законам эволюции.
Лучше найди себе девушку, а как же? Брось этой фигней заниматься!
Урхан обиженно смотрел в окно, стуча глазами.
— Послушай, мне очень неприятно все это, что произошло, — начал опять Алибаба. – Я щас пойду к проводнику вагона, переговорю с ним, он найдет мне новое место. Ты оставайся тут, а я поищу себе другое купе. Все нормально, я не держу на тебя зла. А!…кстати, кстати!…

Он поднял крышку своего сиденья, порылся там немного, вытащил черную папку, присел, стал ворошить бумаги, и достал одну белую гранку.
— На, прочитай!…Это поможет тебе!…Без обид…, — после этих слов, он положил бумагу на стол перед Урханом.
Урхан не среагировал никак, с потерянным видом продолжал глядеть в окно.
Алибаба повернулся уходить, потом опять обернулся, поглядел прищурившись в окно, и сказав «Уже Ростов», отворил замком дверь, вышел из купе и направился к проводнику.
Поезд на всех парах подходил к Ростову, сбавил обороты, уже можно было разглядеть в окно хижины, избы, дома, людей.
Тшфту – ду, ту — ду, тшфту – ду, ту — ду, тшфту – ду, ту — ду, тшфту – ду, ту — ду.
Туман отошел, стало ясно, ростовский ветерок с Дона просачивался в вагон.
Урхан через минуту поглядел вдогонку Алибабе, осмотрелся кругом, усмехнулся, поправил свою прическу, стал оправляться, помочил губы в стакане утреннего чая, потянулся к бумаге, поднес ее поближе, стал читать.

«МОЛИТВА»
«Господи, избави нас от пидарасов!
Отче наш или не важно чей, да не забудь убогих твоих до конца (в хорошем смысле этого слова), но не поминай нас всегда, как виишь пидоров: помяни стадо твое отмороженное, еже сам сотворил сие, и не забудь посещать чад твоих гетеросексуальной ориентации, отче священный, ибо сие есть дети твои духовные, имеющие дерзновение к Небесному Царю: избави нас от пидоров, и не презри нас, верою и любовью чтущих тебя и лиц полу — противположного: поминай нас недостойных у Престола Вседержителя (в смысле, у себя дома). Обращаемся мы ко Христу Богу, ибо дана тебе быть благодать оттопыривать гомосеков, и использовал ты её уже неоднократно.
Ну хотя бы Содом с Гоморрой вспомяни на досуге. Не отступай от нас духом, отцом, да и сыном, пожалуй, а паки Пресвятой Девой Марией, сохраняя нас от стрел вражьих (это мы опять про пидоров) и всякие прелести бесовские и козней диавольских, пастырь наш добрый (это мы из вежливости).
Но святая твоя душа с ангельскими воинствы, с бесплотными лики сокрытия за шлемами, с небесными вооружёнными силами и прочими ракетами небесного базирования, у престола Вседержителя предстоящие, достойно веселится, взирая на разгулявшихся представителей сексуальных меньшинств.
Но достали нас пидарасы во всех ипостасях твоих; тебе припадаем и тебе молимся: избави нас от них по добру и по здорову, и о пользе душ наших не забывай всуе, и выдели нам время на покаяние, а то некогда нам сейчас: зашибаем копейку бескровную да с лицами полу противуположного отдыхаем. Да невозбранно прейдем от земли на небо, где составим тебе достойную смену. От мытарств же горьких, бесов голубых да розовых и от вечных мук да избавимся, и Небеснаго Царствия наследницы да пребудут со всеми праведными и в миру, и в постели, от века угодившими Господу нашему Иисусу Христу: Ему же подобает всякая слава, окромя сочинения этой молитвы и всего, что защищено правами авторскими, честь и поклонение, со Безначальным Его Отцем, и с Пресвятым и Благим и Животворящим Его Духом, и Безналичным и Наличным представителем в России Алексием 2.0 ныне и присно, и во веки веков.
Пиздец!»
Между тем поезд тихо к перрону подъезжал, а Алибаба уже почти договорился с проводником, тот ему нашел другое купе, они улыбались, разговорились, проводник смеясь, что – то долго рассказывал, как вдруг внимание Алибабы привлекли три офицера – майора, они стояли рядышком, в тамбуре, курили, шутили, смеялись.
Алибаба тоже вошел в тамбур, как в нору, табачный дым ел глаза, там действительно стояли три майора, примерно одинакового с ним возраста.
Он им был не знаком, они ему тоже. Секунд 10 он разглядывал их погоны, кители, парадную их форму.
Алибаба покрепче стиснул зубы, во рту заскрипело. Он как — то странно заторопился, резко повернулся, с бешеной злобой забежал к себе в купе, достал из своей сумки кнопочный нож, не обращая никакого внимания на удивленно – вопросительные глаза Урхана.
Нажав на кнопку, лезвие сверкнуло в его руке.
Алибаба вытянув вперед левую руку, засучил левый рукав, и совершенно неожиданно стал рубить, хлестать руку ножом, бить острием ножа по левой руке так, что рука стала кровоточить, но он кричал и бил ножом по руке.
А Урхан от страха вскинулся в глубь купе, опрокинул рукой стаканы на столе, прижался, прилип спиной в угол у окна, с открытым ртом, глядел, и иногда тихо, очень тихо испуганно пищал:
— …Эй….ты что….не смей….ой…что….ай….
Алибаба стоял у дверей, лицом к окну, кровь разжигалась, виски жилясь, он еще крепче ожесточеннее шарахал себя, бил, барабанил, рубил, крушил свою руку ножом, как рубят, разделывают на рынке говядину. Пол и стол в их купе были в крови.
— Ааааййй, — все больше пугался и визжал со страху Урхан, — ооойййй….оооххх….

А Алибаба уже во всю изрезал свою руку по локоть, превращая его в скелет, уже показались окровавленные мышцы и вены, нож коснулся кости. Купе в крови, сиденье, стол и стены измазаны в пятнах крови.
— На, на, на, сука, на, на!!!! На сука! На! На бля! На сука! На! – гневно рычал Алибаба, продолжая себя колечить.

ТРИ МАЙОРА

В поезде маршрутом Баку — Москва, в 2-х местном вагоне купе СВ, едут двое молодых мужчин.
Стоял конец апреля, воздух был поглощен туманом, окна были в серо – фиолетовом дыму. 12 часов дня.
Оба пассажира уже ехали сутки, все гробовые анекдоты рассказаны, высмеяны, мысли пересказаны, всех обличили, кости промыли, и вновь пустота. Глаза у обоих отяжелели, от дороги лица их стали бледно коричневые.
Они сидели каждый у своего окна, оба почти налегке, без особого груза.
Один крещенный азербайджанец, звали его Алибаба – мужчина лет 40-42. На шее висел золотой крестик.
Напротив него сидит его соплеменник Урхан, он чуть помоложе, лет ему 35-36.
Урхан был одет по щегольски, вид лощенный, отшлифованный, как бы мед стекал с его светло серого в полоску костюма. От него веяло одеколоном «Кензо». В руках он держал книгу Экзюпери на английском языке. Усатый, бровастый, черноволосый, в дорогой оправе, в лакированных туфлях.
Но в тоже время он был более изможден, чем его сосед. Его светло зеленые глаза были пристальные, часто бегали по потолку купе, взгляд вызывал сострадание, жалость.
Алибаба же был одет тепло, сидел в тонкой строгой куртке серого цвета, в шелковой водолазке. Точная копия турецкого певца из клипа, или безработного грузинского инженера из Тбилиси.
С огненными, тяжелыми глазами, по краям его губ мелькало подобие иронии, или наглой злой улыбки.
У мужчин были нормальные, абсолютно неприметные физиономии.
Они помолчали, малость, изредка перекидывались словечками, но ехать было еще долго, и поэтому они долго разглядывались, приглядывались, и наконец вновь решили войти друг с другом в разговор.
Первым опять заговорил Алибаба:
— Кажется, тут сыро немного.
— Да, именно, — поддержал беседу Урхан.
— Я забываю спросить, вы в Москву по делам, или так, погулять?
— И так, и эдак.
Завязалась беседа. Урхан с готовностью отвечал на все вопросы Алибабы, хотя вопросы были подчас неуместные и небрежные.
Урхан объявил, что по специальности он дамский парикмахер, едет на повышение квалификации. Искоса он уже заметил крестик на шее Алибабы, и спросил его об этом, не столько от любопытства, а как бы ввязываясь в разговор, мол, что того побудило принять Христианство.
— А какая разница? Бог един, разве нет? – выставил вперед свою грудь Алибаба. – Так что, Ислам, Христос, Моисей или Будда – ровным счетом без разницы.
— …Ну тем более…Не понимаю я такое. Все с ума посходили, в церковь упираются, в образа, все норовят облизать друг друга, или крайняк, поповскую лапу. Присасываются к иконам, кривеют, христосуются, как разини.
— Вы ярый противник Христа. Мда, не ожидал, — пробубнил пораженный Алибаба. .
— Нет, нет, вы ошиблись. Я вообще не понимаю религию. Ведь что такое религия? Это обряды, обряды, обряды. Родился иль умер человек, от этого попу или молле доход. Это бизнес, коммерция. А толку людям от этого нет. У всех прям в мозгах вывих. Я знаю, что за счастьем не зачем в церкви ходить. И в мечети тоже. Эти сказки про рай и ад приносят доходы, прибыль, обдираловка. А вообще то, это личное дело каждого. Каждому свое, — закончил Урхан совершенно другим тоном, серьезным и убежденным.
— А вы, значит, не верите всевышнему?
— . .Да, я вообще то атеист – признался Урхан, и пытливо оглядел своего попутчика.
— О!… Это не по мне, я считаю, что бог все же есть, — подхватил его замечание. – Не может быть такого, чтоб земля крутилась без контроля. Вы не согласны?
— Очень может быть, — ответил Урхан, как бы что – то припоминая.
— Я знаю, вы в душе критикуете меня. Критика — очень нужная вещь, она даже нужнее кислорода и хлеба.
— Это точно.
— Критика вычищает нутро человека, очищает его до блеска, превращая его в гладкий мрамор. Иначе без критики гной вытечет из организма.
— Но критика должна быть правильной, полезной, а не косить плетью, — он кажется, еще много хотел сказать, но не договорил.
— …. Хотя да, кто знает….Если все ясно, то, может быть, просто неясно, что именно здесь может быть неясно. Как говорится, не уверен, не тормози. Кстати, вы не голодны? У меня как — то вот желудок сосет. Может, поедим немного? У меня тут капитальная еда.
Алибаба не дожидаясь ответа, достал сбоку свой дипломат, и стал раскладывать на стол еду: отварные яйца, картошки, квашенную капусту в кульке, помидоры, раскрыл фольгу, а там несколько говяжьих котлет, разрезанные колбасные круги, поставил минеральную воду в капроновой бутылке, круглый хлеб.
— Угощайтесь, на все воля господа Бога, — он победоносно всплеснул руками, и жестом пригласил Урхана к трапезе.
— Благодарю вас, я не голоден, — ответил Урхан, в тоже время рассматривал, что лежит на столе.
— Да не стесняйтесь, бога ради, ну что вы? Пожалуйста, прошу вас, хотя бы котлету, или помидор, — упрашивал его Алибаба.
— Вы кушайте, кушайте, а я покурю в тамбуре, приятного вам аппетита, — сказав, привстал и вежливо удалился из купе.

Алибаба наспех поел все, и как — то быстро остановился. Стал читать газету. Через пол часа в купе вернулся Урхан, он быстро вошел и сел на свое место. Его взгляд горел, как бы хотел что — то сказать, но не мог, стеснялся, мучился, суетился. .
Алибаба ковырялся во рту с зубочисткой, бросил беглый взгляд на вошедшего соседа, продолжая читать газету.
— Ну что, покурили?
— Да, да, все нормально, да…, — как – то несвязно ответил Урхан.

Алибаба после еды растянулся, снял сорочку, оголил тело по пояс, раскинул вверх руки, встал во весь рост перед окном так, что его живот был вровень с лицом Урхана. Потом стал делать зарядку, раскидывая руки влево, вправо, вертелся перед носом Урхана.
Урхан посмотрел на дверь, потом на боковую мясистую фигуру Алибабы. Его живот выпирал вперед, как у беременной женщины.
— Кажется скоро Ростов? – спросил Алибаба.
— Ух ты! Уже? – звонко сказал Урхан, протянул руку к двери и быстро защелкнул внутренний замок, повернул вставной слитный ключ вправо, закрыл изнутри двери купе.
Алибаба не заметил это движение, он стоял спиной к двери, а Урхан был уже весь красный, тяжело дышал, глотнул слюну.
— Точно Ростов, — с убеждением твердо сказал Алибаба, оперся руками об стол, вглядываясь в окно, в мелькающие просторы.
Урхан привстал, и как бы случайно, невзначай притерся к Алибабе сбоку, рукой тронув его за ширинку, а тот хотел чуть отойти, но Урхан еще крепче прижался к нем, обнял его за талию.
— Что с вами?…А?… — хотел от него отстранится Алибаба, но тот уже насел на него, и они оба рухнули на сиденье.
Рука Урхана вошла в промежность Алибабе, он уже во всю поглаживал Алибабе меж ног и лизал языком ему шею.
— Вы …Ты что это?…Ты того что ли?…. А ну убери руки! — стал возмущаться Алибаба.
— Ну пожалуйста, брат, пожалуйста….оттрахай меня в попу…
— Да отстань от меня! – теряя последнее терпение, холодно и резко воскликнув, попытался оттолкнуть его от себя.
Урхан после этого привстал, и повернувшись к нему спиной, стал снимать брюки.
— Смотри, оцени, какая у меня пооопочка, — голос Урхана принял тонкий, женственный характер. Он стал показывать свои тонкие бирюзовые женские трусики.
— Да ты что, сдурел!? — испугался Алибаба, и посмотрел на двери.
— Не боись, я запер изнутри, — и прыгнул на него и оказался у него на коленях, обнял его за шею.
— А ну пусти! Вставай! Прекрати, ты что?! – покраснев от негодования, крикнул Алибаба.
Урхан молча слез с него, и присел на место. Алибаба продолжал.
— Я не люблю голубых! Честно!….Ну…я даже к женщинам отношусь очень выборочно, не каждая мне по вкусу, а ты тут лезешь…я не позволю себя чернить и позорить….извини, но если ты не прекратишь, тебе придется переселится в другое купе, — с тревогой в голосе нетерпеливо высказался Алибаба.
— Хорошо, но шуметь не надо, — с досадой сказал Урхан и отвернулся в чрезвычайно болезненном напряжении. .

Прошла небольшая пауза после безобразной сцены. Они сидели друг против друга, Урхан смотрел в окно, а Алибаба уже пристально поглядывал на него.
— И давно ты этим занимаешься? – обратился вдруг к нему Алибаба.
— Чем это я занимаюсь? – покосился на него Урхан.
— Да ладно, проехали, — пробормотал Алибаба, — только учти, что гомосексуализм – это вызов природе! Не нужно это делать. Ведь животные не трахаются в попу. Это противоречит законам эволюции.
Лучше найди себе девушку, а как же? Брось этой фигней заниматься!
Урхан обиженно смотрел в окно, стуча глазами.
— Послушай, мне очень неприятно все это, что произошло, — начал опять Алибаба. – Я щас пойду к проводнику вагона, переговорю с ним, он найдет мне новое место. Ты оставайся тут, а я поищу себе другое купе. Все нормально, я не держу на тебя зла. А!…кстати, кстати!…

Он поднял крышку своего сиденья, порылся там немного, вытащил черную папку, присел, стал ворошить бумаги, и достал одну белую гранку.
— На, прочитай!…Это поможет тебе!…Без обид…, — после этих слов, он положил бумагу на стол перед Урханом.
Урхан не среагировал никак, с потерянным видом продолжал глядеть в окно.
Алибаба повернулся уходить, потом опять обернулся, поглядел прищурившись в окно, и сказав «Уже Ростов», отворил замком дверь, вышел из купе и направился к проводнику.
Поезд на всех парах подходил к Ростову, сбавил обороты, уже можно было разглядеть в окно хижины, избы, дома, людей.
Тшфту – ду, ту — ду, тшфту – ду, ту — ду, тшфту – ду, ту — ду, тшфту – ду, ту — ду.
Туман отошел, стало ясно, ростовский ветерок с Дона просачивался в вагон.
Урхан через минуту поглядел вдогонку Алибабе, осмотрелся кругом, усмехнулся, поправил свою прическу, стал оправляться, помочил губы в стакане утреннего чая, потянулся к бумаге, поднес ее поближе, стал читать.

«МОЛИТВА»
«Господи, избави нас от пидарасов!
Отче наш или не важно чей, да не забудь убогих твоих до конца (в хорошем смысле этого слова), но не поминай нас всегда, как виишь пидоров: помяни стадо твое отмороженное, еже сам сотворил сие, и не забудь посещать чад твоих гетеросексуальной ориентации, отче священный, ибо сие есть дети твои духовные, имеющие дерзновение к Небесному Царю: избави нас от пидоров, и не презри нас, верою и любовью чтущих тебя и лиц полу — противположного: поминай нас недостойных у Престола Вседержителя (в смысле, у себя дома). Обращаемся мы ко Христу Богу, ибо дана тебе быть благодать оттопыривать гомосеков, и использовал ты её уже неоднократно.
Ну хотя бы Содом с Гоморрой вспомяни на досуге. Не отступай от нас духом, отцом, да и сыном, пожалуй, а паки Пресвятой Девой Марией, сохраняя нас от стрел вражьих (это мы опять про пидоров) и всякие прелести бесовские и козней диавольских, пастырь наш добрый (это мы из вежливости).
Но святая твоя душа с ангельскими воинствы, с бесплотными лики сокрытия за шлемами, с небесными вооружёнными силами и прочими ракетами небесного базирования, у престола Вседержителя предстоящие, достойно веселится, взирая на разгулявшихся представителей сексуальных меньшинств.
Но достали нас пидарасы во всех ипостасях твоих; тебе припадаем и тебе молимся: избави нас от них по добру и по здорову, и о пользе душ наших не забывай всуе, и выдели нам время на покаяние, а то некогда нам сейчас: зашибаем копейку бескровную да с лицами полу противуположного отдыхаем. Да невозбранно прейдем от земли на небо, где составим тебе достойную смену. От мытарств же горьких, бесов голубых да розовых и от вечных мук да избавимся, и Небеснаго Царствия наследницы да пребудут со всеми праведными и в миру, и в постели, от века угодившими Господу нашему Иисусу Христу: Ему же подобает всякая слава, окромя сочинения этой молитвы и всего, что защищено правами авторскими, честь и поклонение, со Безначальным Его Отцем, и с Пресвятым и Благим и Животворящим Его Духом, и Безналичным и Наличным представителем в России Алексием 2.0 ныне и присно, и во веки веков.
Пиздец!»
Между тем поезд тихо к перрону подъезжал, а Алибаба уже почти договорился с проводником, тот ему нашел другое купе, они улыбались, разговорились, проводник смеясь, что – то долго рассказывал, как вдруг внимание Алибабы привлекли три офицера – майора, они стояли рядышком, в тамбуре, курили, шутили, смеялись.
Алибаба тоже вошел в тамбур, как в нору, табачный дым ел глаза, там действительно стояли три майора, примерно одинакового с ним возраста.
Он им был не знаком, они ему тоже. Секунд 10 он разглядывал их погоны, кители, парадную их форму.
Алибаба покрепче стиснул зубы, во рту заскрипело. Он как — то странно заторопился, резко повернулся, с бешеной злобой забежал к себе в купе, достал из своей сумки кнопочный нож, не обращая никакого внимания на удивленно – вопросительные глаза Урхана.
Нажав на кнопку, лезвие сверкнуло в его руке.
Алибаба вытянув вперед левую руку, засучил левый рукав, и совершенно неожиданно стал рубить, хлестать руку ножом, бить острием ножа по левой руке так, что рука стала кровоточить, но он кричал и бил ножом по руке.
А Урхан от страха вскинулся в глубь купе, опрокинул рукой стаканы на столе, прижался, прилип спиной в угол у окна, с открытым ртом, глядел, и иногда тихо, очень тихо испуганно пищал:
— …Эй….ты что….не смей….ой…что….ай….
Алибаба стоял у дверей, лицом к окну, кровь разжигалась, виски жилясь, он еще крепче ожесточеннее шарахал себя, бил, барабанил, рубил, крушил свою руку ножом, как рубят, разделывают на рынке говядину. Пол и стол в их купе были в крови.
— Ааааййй, — все больше пугался и визжал со страху Урхан, — ооойййй….оооххх….

А Алибаба уже во всю изрезал свою руку по локоть, превращая его в скелет, уже показались окровавленные мышцы и вены, нож коснулся кости. Купе в крови, сиденье, стол и стены измазаны в пятнах крови.
— На, на, на, сука, на, на!!!! На сука! На! На бля! На сука! На! – гневно рычал Алибаба, продолжая себя колечить.