Разведчик

Русский специалист по биохимии с удовольствием отхлебнул из кружки отличного немецкого пива. Он уже четвертый год пребывал в Германии. Должность у него была вполне мирная, заслуживающая уважения. Немцы, впрочем, не скоро привыкли к русскому. Они делано улыбались, были готовы к сотрудничеству с коллегой, даже приглашали в гости, но отношения не клеились. То ли связано это было с немецкой природной замкнутостью, то ли с тем, что гость оставался чужаком. Да еще каким чужаком – из страны, недавно оккупировавшей Германию. Из государства – победителя.
Иногда Дима даже готов был впасть в отчаяние. Так тяжело приходилось приспосабливаться к немецким нравам и привычкам. Например, чего только стоит их манера ложиться спать одновременно с курами. И вставать на заре. Или даже когда они пили пиво, они соблюдали не просто умеренность, а даже какое-то издевательское ограничение. Нечто подобное он видел в Финляндии, где практически сухой закон. Тогда его на полном серьезе бармен спросил: «Вам пива пятьдесят грамм или сто?» Дмитрий потом долго рассказывал это друзьям в качестве анекдота.
Здесь, казалось бы, в весьма любящей уж по крайней мере пиво, стране, было то же самое. «Может, они только со мной так себя ведут?» — думал Дима, прикидывая, как бы лучше раскрутить знакомых на нормальное время провождение. Он ссылался на скуку по родному дому, на одиночество, бил на жалость и немцы, которым поручили опекать зарубежного коллегу, были вынуждены потакать некоторым его капризам. Дима начал ходить с ними в заведения, которые в основном посещали иностранцы, там, кстати, он часто встречал своих соотечественников. Он бы с радостью послал к чертовой матери всю эту педантичную немчуру, и по-настоящему гульнул с ребятами туристами из России. Но нельзя. Немцы надолго, если не навсегда это запомнят, и тогда прощай задание. Больше всего Дмитрия злил строго заведенный, иногда, казалось, вопреки всей логике, немецкий порядок. Вот, допустим, когда они совместно ставили эксперимент над одним биологическим раствором, Дима сказал коллеге, что заметил, что данный раствор действует лучше охлажденным. «Я.Я.» — радостно закивал немец: «Мы тоже это заметили.» И он побежал ставить раствор в холодильник. Но уже через минуту вернулся и, с виноватой улыбкой, поставил раствор обратно на полку. «В чем же дело?» — поинтересовался раздраженный Дима. «Там написано: хранить при комнатной температуре.» — прокомментировал немец. «Это называется – не верь самому себе.» — подумал Дмитрий, но сдержался и немцу не нахамил. Не затем он здесь, чтобы доказывать свою правоту. Ему нужно как можно скорее стать своим. Но это оказалось гораздо труднее, чем казалось вначале. И все же, все же… Сейчас он мог констатировать, что достиг некоторых успехов. Все чаще одинокий и грустный коллега, который жил в коттедже неподалеку, стал приглашать его в гости. На столе начали появляться не только наперсточные дозы пива, но и более серьезные напитки и чаще его новый приятель начал жаловаться на свою неудавшуюся жизнь. По пьяни, он однажды рассказал о неудачной любви. И было это, где бы Вы думали? В Советском Союзе, когда он, еще совсем желторотый, приехал в Москву на экскурсию. Из туманных объяснений немца, Дмитрий понял, что девушка была валютной проституткой, но влюбился он без памяти, и с тех пор так и не женился.
Подружился Дима и с типичной добропорядочной немецкой семьей. Фрау с ее двумя дочерьми на выданье, всячески привечала гостя, хотя и знала, что где-то в России у того есть семья, и они вот-вот переедут сюда, в Германию. Отчаявшаяся женщина отлично понимала, что у ее, на редкость уродливых дочек со смехотворным приданым, очень мало шансов найти себе пару. А замученный проблемами тянущих из него деньги дочерей, отец этого семейства, как-то признался Дмитрию, что жена и дочери как будто сговорились и постоянно твердят о пластической операции. Одной на нос, другой, чуть ли не на все части тела. И что, спрашивается делать? Хоть продавай секреты какой-нибудь иностранной державе. Дима разговор, конечно же, записал на диктофон. В любом случае, им можно будет воспользоваться. Отличный кадр для вербовки. Если же, протрезвев, от всего откажется, следует пригрозить передать пленку с записью разговора в соответствующие службы самой Германии. Тогда он и с этим заработком проститься.
А Вилли, провожая доброго, проникшегося его проблемами, гостя, смотрел на него такими собачьими глазами, что Дмитрию на секунду стало не по себе. Вот, он, русский разведчик во враждебной ( хотя почему враждебной, война-то закончилась) стране, грубо влезает в человеческие души, как искуситель Мефистофель. Заманивает, увлекает, вызывает на откровенность, прикидываясь добрым дядюшкой, а на самом деле, он предает этих добродушных, немного смешных и напыщенных, но по-своему, неплохих людей. Пользуется их человеческими слабостями, их доверием по отношению к нему, которое, наконец, через несколько лет жизни здесь, появилось. Они уже не видят в нем чужака, он кажется им добрым, надежным, именно тем, кому можно поверить секреты. Ведь у русских широкая душа. Расскажи такое немцу, сразу вся округа перестанет с тобой здороваться. А милый Дима так сочувственно кивает и подливает, подливает. «У всех этих людей тоже есть душа, любовь, близкие. Они не виноваты, что родились в иной стране, чем та, которую привык любить и считать своей Дмитрий. И они тоже в некотором роде, патриоты, только уже своей Германии, и разве можно их за это осуждать? Да и что такое Родина? Дмитрий неожиданно для себя ощутил, что привязался к этой вначале показавшейся такой чопорной и враждебной стране. Он привык к сытой спокойной жизни и не очень рвался теперь, как вначале, возвращаться к российским проблемам и вечным катаклизмам. Он неожиданно припомнил давний разговор со своим старым другом, которого он тогда упрекнул в отсутствии патриотизма. «А что для тебя Родина?» — спросил тогда тот. «Как?» — растерялся Дима – «Моя страна. В которой я родился. Которая меня вырастила. То, за что наши солдаты проливали свою кровь» «Смоленск для тебя, значит, Родина?» — вкрадчиво поинтересовался друг. «Ну, конечно.» — уже чувствуя подвох, ответил Дима. «А Хельсинки?» «Хельсинки нет. Это же Финляндия.» «Но ведь и там лежат кости русских солдат, которые завоевывали ее. Она была в составе российской империи.» «Ну, ты махнул. – фыркнул Дима – Это же еще при царской власти было» «А представь, что Смоленск тоже станет чужим городом. Ведь отняли у нас его как-то поляки. И надолго.» «Вот этого и нельзя допустить» — горячо возразил Дмитрий. «Ну, а Грузия? Прибалтика? Варшава?» — продолжал настаивать друг: «Что если наши дети или внуки когда-то скажут: я был за границей. На Украине.» «Не может этого быть.» — сказал тогда с уверенностью Дмитрий и сейчас припоминал этот разговор, рассуждая, почему он предает человека, ставшего ему другом и раскрывшего свои тайны ради того призрачного клочка земли, которому нет дела, чьи кости в нем лежат. Да и кости его деда, кстати сказать, теперь на Украине, в которую скоро без загран паспорта не въедешь.
Так думал Дима, а ноги сами несли его докладывать вышестоящему начальству, что задание, наконец, выполнено, и глупый враг попался.