Мое прочтение Винчела. (о книгах Виктора Винчела)

Часть первая. Книги на моем пути.

Книги входят в мою жизнь без стука. Бестселлеры не заступают на мои пути, нет. Те книги, что приходят ко мне, похожи друг на друга, как люди одного древнего клана, рассеянные по разным материкам земли.
Однажды в Англии, мы с другом бродили по Саутхемптону. Вышли на мощенную волнистую улочку. Строения шестнадцатого века.
— Видишь дверцу в стене? – показал мне Крис на почти игрушечную щеголеватую дверку в кирпичной кладке. Дверка была почтительно окружена рамой и «награждена» именной тусклой табличкой.
— Это дверца — теперь, конечно, не функциональная – в 16 веке была обычным входом в строение.
— Такая маленькая? (Дверной проем в высоту едва ли был метра полтора)
— Люди раньше были маленькие. Совсем не как сейчас.

Люди были маленькие, но настоящие.
Книжки приходят ко мне тоже настоящие.
Надо заметить, что я очень люблю книжки маленького формата. Они помещаются в любой сумочке. С ними не одиноко в метро, не так отстойно в очереди в какой-нибудь кабинет. Их можно уютно сунуть под подушку, когда глаза уже плывут в сон.
Хотите, я расскажу о двух таких маленьких сокровищах, прилетевших ко мне из Сибири?
Из коричневой почтовой бумаги (о, как я люблю эту архаичную крепкую бумагу, она скоро исчезнет из нашего обихода, а жаль!) скользнули они мне в руки и улеглись, как котята. Одна книжка цвета полыни, а другая красная, как…нет, не кровь, как «Алая буква», вот. Первая называлась «Зеркала», а вторая – «Азбучные истины». Книжки Виктора Винчела.

Часть вторая. «Зеркала». Предельная человечность.

На горько-зеленой обложке «Окно на даче» и «Часы» Шагала. Местечковый гений, пленивший мир летящими невестами, достиг того же предела человечности, что и Виктор Винчел в своем художественном видении мира и человека. Я объясню.
Художник, настоящий художник идет тропой нехоженой и, рано или поздно, всегда делает шаг в пустоту.
И там случается ТАЙНА.
Может быть лоза тропы дает новый побег, и художник чувствует опору под ногами. А может быть там в Сфере Тайны, нет свободного и несвободного падения. В любом случае, художник не падает.
Находясь в Нехоженом, он протягивает руку к Дающему. И в руку нисходит Нечто от Изобильного Ничто. Это Образ. Не ясный, не знакомый, пока еще невыразимый. И только Художник делает его понятным людям.
Так рождаются образа. На них потом медитируют, молятся, неважно.
Но, вот тут для художника возникает искус: не вернутся ли ему в пределы Тайны и пребыть в ней?
Этот путь сладостен отшельникам. Тайна манит и утоляет. (Всякий отшельник – немного мизантроп:)) Тайне можно посвятить жизнь и просветлиться до прозрачности. Можно не соприкасаться с людьми, по возможности вообще. Искусство такого художника востребуется годы спустя.
Он слишком уходит вперед, и не думает как отдалился от людей, он захвачен Путем. Он по природе – мученик
Но можно вернуться из Тайны, неся с собой прометеево Нечто.
И, находясь среди людей, облечь это божественное Нечто в человеческие слова.
И явить это людям, НЕ ПУГАЯ ИХ ИНОРОДНОСТЬЮ ОТКРОВЕНИЯ.
А потом — снова в путь. Но такой художник всегда страхуется нитью Ариадны, чтобы вернуться из Лабиринта Тайн человеческих душ. Потому, что он знает: его возвращения ждут. Ждут люди, которым «нечем кричать и разговаривать»(с). Люди, которые хотят найти строки и сюжеты, и воскликнуть: «Вот! Это же про меня! Точно!»
Таковы рассказы Винчела в книге «Зеркала».
Неподражаема исповедальная архитектоника книги. Беспрецедентный шаг в оформлении: иллюстрацией к рассказу о раннем детстве героя служат подлинные фотографии Автора в детском возрасте. Стремительное время детства, бремя детства, острота детства – всё вместилось в крохотную фигурку у наряженной елки…. Подобная открытость и жертвенная безоглядность обезоруживают. Читаешь и видишь:
Простые сюжеты. Обычные люди. Обычная жизнь. Рядовая жестокость. Наивное предательство. Гнев. Любовь. Поиск.
Но теплые, пронзительные, ПРЕДЕЛЬНО ЧЕЛОВЕЧНЫЕ слова несут в себе Тайну.
Тайну, добыть которую можно лишь страданием.
Тайну, явить которую можно лишь Состраданием.

О некоторых рассказах.

«Первая смородина». В диалогах на Проза.ру Виктор не раз называл эту вещь своей визитной карточкой.
Это точно так. Это тот самый минимум и максимум сведений о себе, который вмещает визитка. То, чем ты стал, всегда немного указывает и на то, чем ты хотел и мог бы стать, и, возможно, еще станешь, не так ли?
«Первая смородина». Первый опыт неоднозначности счастья, любви, молодости. Герой юн и влюблен. Влюблен в девушку, в литературу, в жизнь, в себя.( Это не самовлюбленность, нет. Это такая форма ответственности за себя.) Винчел – очень тонкий писатель. Он честен до бесстыдных подробностей душевных обнажений. Но бесстыдство это целомудренно. Юный герой бессознательно анатомирует потрясающее обаяние очень некрасивой девушки. По сути это первое в его жизни погружение в предел Женственности. Приобщение к трагической амбивалентности внешнего и внутреннего. Легкой тенью мелькнула девушка и растаяла за горизонтом. А герой на всю жизнь обрел Модель Женственности, которой не соответствовала ни одна из любимых женщин. Ни одна. За всю жизнь. До перехода за ту грань, где образ Вечной Женщины и Вечной Матери сливаются в Одно…

«Защита».
Ребенок, столкнувшийся с одной из самых слепых и злых фобий человечества – антисемитизмом. Такие вот положения местечкового тупика Клайв Льюис обозначал как «карманы цивилизации». Это когда везде – жизнь, процессы, движения, а тебя затолкали в карман и повязали некоей замкнутой пошлой системкой. Кажется, что весь мир – это вот и есть. И когда система чудом размыкается и выпускает тебя на волю, как узнать, что воля – не система? Как узнать, что она – другая? Если вся твоя система мироощущения уже сформировалась? Если ты в защитной стойке уже спроектирован, изваян и отлит?
Боже, как строг автор… Как жестко судит героя. Требования Автора к стандартам мужественности очень высоки. Он не прощает герою ни-че-го.
Или нет. Это герой не прощает себе ничего. А ведь он всего лишь хотел немного тепла, немного признания, там, в мире, за дверью семьи. Ему нужны были подтверждения, что мир благожелателен к нему. И подтверждений этих не хватало никогда.
Быть просто человеком – сложно.
Быть мужчиной – еще сложнее.
Быть при этом еще носителем гена избранного, но гонимого народа в удушливом социальном континууме – иго и бремя тяжкое.
А если вам при этом всём дан в души один сплошной оголенный нерв, то … я даже не знаю и слов таких….
Т а к о й герой защищает себя от мира. Но кто б защитил его от самого себя…
А теперь представьте, каким должен быть Автор, способный описать всё это вместе взятое.

«ДЕТСКИЕ» рассказы.
«РОМКА», «ГОНОЧНАЯ МАШИНКА», «СТРАХ».
Моя младшенькая сейчас теряет молочные зубки. Пара выросших новых ей великовата, передние детские все расшатаны. Она нервничает, ей неудобно грызть любимую детскую еду, всякие там чипсы, яблоки, сухарики, даже шоколад. Начитавших «детских» рассказов из «Зеркал», я смотрю на свою малышку другими глазами.
Там, в ее детстве, ей совсем не привольно и не прикольно, как представляется мне. При всех составляющих детского счастья (любви, заботы, щедрости родителей), там, в детстве живется очень непросто. Я просто успела забыть, как было т а м мне. А теперь вот вспомнила.
Я думаю об этом, шагая с желтой гладкой дыней в руке. Зеленая улица. Черный костюм. Желтая дыня. Красная машина притормаживает на перекрестке, уступая мне дорогу. Какого цвета была гоночная машинка в одноименном рассказе? На старом монохромном фото цвет не разглядеть. Можно только сказать, что елка точно зеленая была. «Зимой и летом стройною, зеленою была». Томительным, напряженным новогодним ожиданием вибрирует ткань рассказа. Щедрый автор дает ожиданиям сбыться с радостным избытком. Всякий автор — немножко бог, демиург.:))))
А вдруг, кто-то, где-то в другой галактике и впрямь проживает жизни, по сюжетам, которые беспечно строим мы?
Будет ли сладкой эта моя желтая дыня? Никогда не знаешь, покупая… Чтобы узнать вкус, нужно войти в соприкосновение. Я подумала о цыганистом Ромке, из рассказа с таким же названием.
Соприкосновение… Оно всегда немножко пьянит, и совсем не сразу доходит, что тебя просто потребляют. Особенно, если ты открыт миру и не блюдёшь сторожко своих владений. Если ты рад каждому гостю в маленьком своем королевстве.
Есть такая парадоксальная евангельская фраза: «Делая добро, не унывайте». Она звучит так, словно написавший знает наперед, что добром злоупотребят, и приведут делателя в уныние. Неизбежно.
Предательство – тест на готовность к озлоблению. Искус. Ты еще так мал и беззащитен, а искус велик. И даже самые близкие люди, не помогают преодолеть его. Твоя маленькая раненная душа должна сама решить идти ли ей на эту боль снова и снова, или укрыться в непробиваемой защите.

А рассказ «Страх» я прочитала своей маленькой дочке. И стихотворение «Холодно». О малыше, которого забыли позвать домой ранним зимним вечером. Позабытый зайка сидит на лавочке, вокруг никого. В окнах желтеет свет, там за окнами тепло, чайник посвистывает, мамины руки порхают, ставя на стол чашки, масленку, белую булку. А ты один. Холодно. И так будет всегда. Нет! Пусть так не будет всегда! Но изредка, всё-таки будет…
Маленькая Терезка – ей семь лет – примеряла на себя страхи Шурика. Тени-призраки в детстве мнятся такими выпуклыми, осязаемыми, угрожающими, конечно же. Оказывается, моя дочка тоже боится, что о ней могут забыть. Откуда ей знать, что это невозможно? Или дети слишком хорошо знают, что это возможно?
Когда мы, читая, дошли до места, где Шурик думает как он будет жить один, она стала жутко волноваться. Пришлось сказать ей, что всё закончится хорошо. Тогда она сказала: «Мам, давай пошлём этому мальчику моего нового мишку?» Ей только что перепал от американских гостей игрушечный потешный мишка цвета размытой радуги. У меня не было никаких доводов против.
Мы послали «тому мальчику» медвежонка небывалого цвета. Надеюсь, он его получит:))))
Надо ли говорить, после этого, что книги Винчела – это Литература?

Часть третья. «Книжка цвета «Алой буквы». «Азбучные истины».

Знаете ли вы это фильм? Или, может, читали книгу Хофторна? Не суть.«Как обаятельно для тех, кто понимает…».
Я люблю сочетания, поэтому ставлю в морозильник тонкий бокал белого муската. Через час желтое вино густеет волнистой льдистостью. Мне нужен это холод и легкий хмель сейчас. Как холодная ярость и легкий кураж, чтобы соответствовать.
Потому что «Алая буква» – это клеймо за смелость возвышения одинокого голоса против СИСТЕМЫ. Этой смелости, такой порой неброской, но отчаянной исполнен весь «алфавит» Винчела в этой книге. На каждую буковку алфавита автор нашел, что сказать нам о жизни, о системе, о нас самих.
И немного в междустрочьях повестнул о себе.
Поэтому, теперь я знаю, что умный и тонкий человек, никогда не ссылающийся на свои достижения и заслуги, деликатно отвечающий на отзывы и пишущий рецензии на сайте, является профессором Российской академии естествознания, заслуженным работником культуры России, создателем и директором Литературного музея Достоевского в Омске.
Умный, тонко чувствующий писатель.
Гуманист.
Человек.