Жёлтое время

Первое предисловие

Данная подборка является ИЗНАЧАЛЬНО не мистификацией и не стилизацией. Это просто попытка взглянуть на человека иной эпохи нынешними глазами. Повторяю: стихи мои, но написаны КАК БЫ другим лицом. Мне не пришлось бы вдаваться в столь банальные объяснения, если бы я не имел печального опыта непонимания этой простой, казалось бы идеи.

Вместо предисловия
В прошлом году я около месяца гостил на даче под Нижним Новгородом у своего друга – прекрасного переводчика и поэта Петра Зуброва. Погода, как назло выдалась дождливая, и мы по целым дням сидели на веранде, играли в шахматы, курили и разговаривали об искусстве.
Как-то Петя принёс мне довольно толстую тетрадь со стихами и попросил меня, чтобы я помог ему опубликовать что-нибудь оттуда. Стихи были написаны двоюродным дедом Пети (которого звали тоже Петром), в основном в военное время и показались мне необычными для той эпохи. Большинство из них было абсолютно невозможно разобрать – сказались условия войны, да и время. Впрочем, и сам автор, видимо, вовсе не стремился, чтобы его стихи прочёл кто-нибудь кроме него.
Что ещё? В общем, это всё, не считая судьбы Петиного деда. Но если судьбу можно было бы зафиксировать в звуках или в камне, то она интересовала бы нас лишь только с эстетической точки зрения, не более. Да и в конце концов, жизнь сама по себе у всех одинакова – независимо от того, закончили вы её в удобной постели, будучи английским лордом, или в лагере (подобно Петиному деду). Смысл имеет лишь то, какие вы проставите акценты.
Стас Ефросинин

Пётр Зубров
Как труп в пустыне я лежал
****
Наступает ночь на рабочий город.
Из ведра как будто здесь день проходит
И уходят с работы сутулые люди
В холод и слякоть.

Вот с работы домой возвращаются люди
Их уход означает не отдых потребный,
Но бездумную радость вечернего быта,
Радость безделья.

Город весь в огнях, развеселье в лицах,
Всюду пир горой и музыка блещет
И зовут уставших в свои гардеробы
Злые старухи.

Звон бокалов щедрых, дым папиросный,
Хохот женщин, их кавалеров споры.
При большом желанье почти невозможно
Стать одиноким.

А за окнами снег прилипает к асфальту,
Дует ветер, как будто и он не вечен.
И не видно звёзд, не видно света
В небе печальном.
февраль 1941

****
Л.
Я тебе подарю цветы
Удивительные
Цветы.
Их нарву я в лесу у ручья,
Принесу их, пока
Ты спишь.
Эта летняя свежесть ничья
Станет нашей.
Нашей лишь.

Я тебе принесу цветы
Бесполезнейшие
Цветы.
Но дыхание этих цветов
Суждено лишь тебе
Вдохнуть.
Удивительно, что без слов
Можно выразить
Взгляд,
Суть.

Я тебе подарю цветы
Единственные
Цветы.
Их мелодия тихая вдруг
Твоих мыслей коснётся
И снов.
Вспоминай меня,
милый друг
вместе с запахом
дивных цветов.
Июнь 1941

****
Трудно письма с войны писать –
что писать –
вот главный вопрос.
Ну, конечно же, нет папирос,
сплю в окопе и нечего жрать.

Но бывает, когда привал,
дым костра и запах звёзд
вспоминаю я, словно Фрост
«Дом, где в юности я бывал».

Там премудро ложится снег
на уставший за осень асфальт;
там убитого времени жаль,
как здесь жаль, коль убит человек.

Я пишу, милый друг, я пишу
эти строки сухие навзрыд
криком павших мой голос изрыт,
но тобою и здесь дышу.

Я вдыхаю тот солнечный день,
когда я уходил на фронт.
Перед этим я видел сон,
будто я потерял свою тень.

Перед этим я видел сон,
будто в сердце твоём змея.
Ты страдала, не спорь: видел я…
Когда я уходил на фронт.
Август 1942. Сталинград

Осень
Она жива ещё сегодня, завтра нет.
Лето ушло.
И летают слепые листы,
или тает с лица слеза
от лучистых солнечных лент…

Отлучишься – слоны-облака
в плен
застилают глаза
и не ладится тленная даль…

Уходило лето
в гроб воспоминаний,
догорали степи,
умирали люди.

Умирали люди
с рыбьими глазами
их тела сжигали,
их тела топили.

Умирали люди
с потными руками
за беседой с другом
и за кружкой чая.

Люди шли работать,
люди шли учиться.
На обрывке фразы
люди умирали.

Их тела повсюду
жёлтые
лежали.
Дети под ногами
жалобно скрипели.

Уходило лето,
слёзы испарялись,
превращались в тучи.
Разлагались трупы.
Октябрь 1943

****
В жёлтое время года
как-то свободней дышать.
С коричневого небосвода
падают крысы опять.

Я люблю смотреть на ржавый закат,
в тишине слушать стук по крыше,
ощущая спиною, как стены молчат,
превращаясь в мёртвую крысу.
Сентябрь 1944. Госпиталь под Москвой

****
И я смотрел на этот мир
очами радостной печали
и я когда-то ночью чай пил,
вдыхая грёз густой эфир.

Но первозданность бытия
сменилась моросью и маршем
по удивлённым лицам павших.
Как аты-баты – быт и я.

Бомбардировщики-года
застлали время снежным шумом,
но в голове моей был Шуман
и мне не стоило труда

понять, что ты ещё жива
на безымянном расстоянье.
Ты говорила на прощанье:
«Когда вечерняя листва

запахнет в дымной стороне.
Когда мелодия глухая,
озёр души не колыхая
тебе напомнит обо мне,

то знай: я помню каждый взгляд
и ты неси моё дыханье.
Не существует расстоянья,
оно – лишь дней безликих ряд».

И вот закончились они –
свинцовые, пороховые.
Так скудны строки полевые,
так дороги пустые дни.

В депо усталый шёл трамвай,
мы ехали с тобой с вокзала
и я курил, а ты молчала
Im wunderschonen Monat Mai

Ты вышла замуж в январе
за молодого инженера.
(Ты мне сказала: «Пахнет серой
твоя рубашка». На заре,

когда орудий возглас стих
ты мне дала сухую розу.
Была весна. Цвели берёзы.
(Ich sterbe. Und ich grolle nicht.))
Осень 1945