Однажды вечером
Я посадил Красоту к себе на колени.
Она оказалась горькой.
Артюр Рембо
Я сижу на постели и смотрю на твою голую задницу. Мне хорошо и покойно после мимолетной случки, а ты спишь, уткнувшись лицом в подушку.
Я знаю, что в глубоком ущелье промеж двух полушарий есть дыра, и в нее можно провалиться, как Алиса в кроличью нору, и долго-долго лететь, а потом попасть в самую точку, где я, наконец, отыщу самое сокровенное. А я и так знаю: заветное желание – ты мечтаешь стать монтажником-высотником, хотя синенький диплом толкает тебя в диггеры, а работаешь ты простым сантехником.
Я молчу о том, о чем молчит Джоконда. Умиротворение – краткий миг после секса – то зачем, отчего и почему. Может, моне-мене тоже сбрить брови. И тогда – остановись мгновенье, и пошел весь этот джаззз на х…
Здесь и тут можно далеко-глубоко закинуть удочку и подцепить то место, откуда, где и когда обосновалась и цветет моя анальная фиксация. Мне является город моего детства. Большой промышленный пункт и центр балета, построенный, как и большинство уездных городов Российской империи, на высоком берегу широкой реки, не спеша и равномерно катящей свои воды. Уездный город у границы или на слиянии Европы и Азии.
Чтобы берега шибко не расходились, их сдерживает огромный мост, длиною более километра. Эта конструкция – излюбленный объект рисования городских художников, они в любую погоду приходят плинэрить в парке на высоком берегу и долго-долго смотрят на мост.
А на мосту почти у самой его середины ближе к высокому берегу стоит маленькая девочка и смотрит на воду. Она крепко-крепко обнимает тонкими ручками две бетонные колонны из множества, на которые положены перекладины – боковые барьеры для пешеходов. По мосту должно идти только прямо. Высота над водой. Скольжение. С дальнего низкого берега на мост входит рота солдат, им командуют: «вольно», и каждый шагает в собственном ритме. И до сих пор никакие «чертовы колеса», «американские горки», кувыркания и эквилибристика в постели с допингом и без не приводили выросшую маленькую девочку к такому полному и внезапному слиянию с вибрациями над текущей водой.
Ах, ну да, ну да, нужна еще «первичная сцена»: осознание механики полового акта. Тутушки: две пушистые и относительно беленькие собачки на проезжей части большой дороги, ну, хорошо-хорошо, в начале большого пути. Картинка словно с известной карикатуры: «Белка и Стрелка – первые советские космонавты».
Как хорошо, мой милый друг, что с тобой не нужно говорить ни до, ни после. И спросила кроха: что такое хорошо и что такое – плохо? Можно помолчать. Правильно наставляли тетушки юных дев в 19 веке: муж — для денег, друг мужа — для души, конюх мужа — для тела.
Кстати, замуж я вышла не корысти ради — токмо волею родни мя пославшей. Тогда я была аспиранткой — беспечным и безмятежным студентом на пенсии, а меня ткнули носом в газету с объявлениями о найме на работу – там везде был указан половой критерий отбора. Это же все равно, что писать: «работа только для белых» или «только для мусульман», «только для русских» — смутившись, возмутилась я, а где же Конституция? Нужно промолчать? Ведь все мы рождены, чтоб сказку сделать былью.
Перед свадьбой у меня пошла массовка, как снежный ком, все смешалось, как перед экзаменом. И примерно через девять месяцев – Ooоps!
Сынишка этой осенью пойдет в школу. Мой парнишка. О, эта тонкая полупрозрачная славянская кожа, рафинированная бледность, и лишь иногда румянец растворяется, словно акварель по мокрой бумаге. Пшеничные локоны и васильковые глаза. Но эта задница. И в кого же он уродился задницей – сейчас уж и не вспомню – ай, да х…й их там разберет.
Ведь были же проведены эксперименты. Лошадок спаривали-спаривали с зебрами (самцами), никто не уродился. Потом этих же лошадок скрестили с конями. И уродились жеребятки с размытыми полосками по телу. Ориентиры – пунктиром. А ведь количество черно-белых чередований определено и всегда ограничено. Факт.
А у папашки моего сынишки, (тот, кто официальный-то), началась кувада. И теперь, когда он садится — его яйца укрыты, оберегаемы и утепляемы огромным брюхом, будто он «слегка» на сносях. Скоро пойдет лактация, и можно будет делать бесплатный сыр.
А ведь он был мной отмечен с первого взгляда, я спонтанно и целиком его полюбила, но странною любовью. О, эта неброская северная красота — тихо обволакивающая и влекущая, куда-то слегка тянущая, неприметно присоединяющая, очей очарованье. Мой бедный Юстас, бледный чухонец, я до сих пор люблю тебя, как сорок тысяч братьев полюбить не смогут.
Однако, здесь и сейчас у меня в койке эта голая задница. Может, у меня «зуд седьмого года» супружеской, так сказать, жизни. Ты в сновиденьях мне являлся, незримый ты мне был уж мил, твой чудный зад меня манил. Ох, уж, эта глубокая и темная ложбинка в конце продольной впадины позвоночного канала. Этот африканский горсаж – поясничный прогиб. Поэтому-то вы и бегаете дольше и быстрее всех других, так как получается, что осанкой вы выгнуты как страусы. А задницы – на зависть любому фигуристу: эта плотная негритянская кожа с отливом чугунной сковородки и такой же крепостью абриса. Разве тут возникнет вопрос: что важнее – форма или содержание? Он как раз и решается таким вот способом.
И почему я не художник или фотограф, на худой конец? Пур ква па, а почему бы и нет. Сейчас поджарю что-нибудь белое и запечатлю, остановлю, уловлю мгновенье. Да, уже взяла взбитые сливки, зажатые в баллоне под давлением в несколько атмосфер. Искусственные сливки со вкусом, вернее с запахом корицы и ванили идентичным натуральным. Вот, два круга, как два набрякших соска в изображении негатива, ждущего печати проявления. Мне хочется примкнуть, прижаться к ним будто к груди прародительницы Лилит, уткнуться носом в черный бархат темной расщелины и больше не дышать воздухом, а дышать как в утробе.
У младенцев шимпанзе нет нырятельного рефлекса, они безусловно тонут, если их сразу бросить в воду. А человечье дитя – нет. Глядя на твою африканскую задницу – ну разве скажешь, разве возможно представить, что все мы произошли от обезьяны?
Трепет ресниц, первая капля хрустальной росы, утро ланит.
О, двуликий Йанус – гинеколог и андролог либидозных течений!
Мировой дефлоратор, на заре ты ее отъ…би, на заре она сладко так спит.
Баю — бай – засыпай, моя анальная фиксация – исчезай, дематериализуйся — грачи улетели – остались одни лишь междометья – гулкая пустота – con anima – «восторг и грусть слились воедино» — Лакримоза – лакримо – шутка Баха — рыжий Вивальди, любимец Пап и кардиналов – … — «Болеро» Равеля – Арамовский танец с саблями из балета «Гаянэ» — … —
Нет, уж, поднимите мне веки!
Неужели твоя задница до сих пор невинна. А ты уверен? А ты знаешь, зачем хранишь свою девственную плеву? А как же исследовательский инстинкт? «Орешек знаний тверд, но мы не привыкли отступать. И в этом нам поможет киножурнал «Хочу все знать!», — модулированный старушечий голос отражается от стен в кинотеатре города моего детства и до сих пор стоит у меня в ушах.
Путешествие-приключение спермосборщицы с невидимым сразу пенисом продолжается. Разбуди стриптизом гинеколога, любительница абсента. Хочу станцевать последнее танго с голозадым латиноамериканским негром в гриме Пьеро. Косметическая живопись – на зад.
«Ты сам себе враг, Буратино», — промолвила тихо Мальвина.
Упс. Это просто праздник какой-то. Смелз лайк тин спирит – «нирвана» где-то рядом, близко-близко. Милый друг, всегда будь юным, ты взрослеть не торопись. Где ж мой золотой ключик? Вот я, вот оно, вот сьюперэгоэндид, вот принцип удовольствия, вот принцип реальности, вот по ту сторону… Да идите вы в ж… вместе взятые – становлюсь беспринципной.
Выть на Волгу.
Спасибо кондому – одному из лучших изобретений человечества.
Но, вумен, но край – о, се си бон – ицэ уадефул волд.