Чистка

Чистка

Ибо во множестве
сновидений,
как и во множестве слов,
много суеты;
но ты бойся Бога.

Книга Екклесиаста

Со скорьбью в сердце сообщаем, что 27 марта сего года в возрасте 41 года трагически погиб знаменитый французский философ Гюстав Фавье.

Сообщение из газеты

Дневник Гюстава Фавье

От составителя

Много лет занимаюсь изучением философии искусства. Среди величайших художников больше всего меня занимала жизнь и творчество великого французского живописца Эжена Друэ. Эта личность привлекла меня не только своей гениальностью художника, но и глубочайшей таинственностью своей жизни, загадочностью и абсолютной, по моему мнению, оригинальностью восприятия Бытия. Однажды, перечитывая его дневники, я наткнулся на фразу, которая меня весьма заинтересовала: «… нарушение Великой Симметрии Вселенной». Почувствовал: огромный, великий, страшный смысл скрывает в себе это понятие (может, с моей стороны это было преувеличением, я тогда был молод). Потом, сколько бы я ни изучал его дневники, письма и другие бумаги, нигде больше не встречал я ни слова об этом. Поэтому все внимание мое обратилось к той записи. Это заметка Друэ по поводу смерти его соседа, знаменитого философа и безумца Гюстава Фавье. Приведу ее полностью: «Сегодня утром узнал о смерти Гюстава Фавье. Выходил из чистки, сбегал с лестницы (куда, интересно, торопился наш преспокойный всебезразличный месье Великий Мудрец?), свалился и разбил мудрый череп свой. Он всегда мне напоминал жалкую тупую улитку, никогда не вылезающую из своей раковины. А глаза у него, как у рыбы: пустые, прозрачные. Странно, что он умер, я думал, что он уже был трупом, ко всему одинаково равнодушным и бесчувственным. Мерзкая, никчемная тварь, один из прокоптителей неба и томящихся духом. Нелепая жизнь, нелепая смерть. Одна из ошибок Бытия, нарушение Великой Симметрии Вселенной».
Эта запись еще и потому обратила на себя внимание, что погибший Гюстав Фавье был единственным другом такого же до крайности нелюдимого Эжена Друэ, единственным человеком, которого он уважал и ценил, чему свидетельствуют многочисленные посвященные ему живописные полотна Друэ и дарственные надписи на них. Так, все внимание мое переключилось на личность Фавье. О нем мне дали представления его философские труды, рассказы соседей (друзей он не имел, иногда общался с Друэ, хотя другом, по-видимому, его не считал), но главную информацию о нем и его жизни я получил из дневника, который завел Фавье за день до смерти и в который заносил практически поминутно (с небольшими перерывами) все, что происходило с его душой и телом до самой последней минуты жизни. Этот дневник, с некоторыми сокращениями по цензурным и художественным соображениям, можно по праву назвать единственным литературным произведением философа, последним и главным его трудом. После изучения его приоткрылся мне сакральный смысл понятия «нарушение Великой Симметрии Вселенной», также становится понятным подтекст живописного шедевра Эжена Друэ «Великие Несоответствия», посвященного философу Гюставу Фавье.
Дневник публикуется впервые.
Жак Розье

26 марта

10.23

С чистки все начинается, хотя бы потому, что сейчас, этим прохладным мартовским утром я иду сдавать в чистку свое старое весеннее пальто, которое достаточно запылилось в своем платяном шкафу, и с покорностью осуществляю этот ритуал подготовки к совершенным переменам. Я иду по широкой улице, все время прямо и с величайшей торжественной затаенностью наблюдаю ту тихую, но явственную перемену, которая уже произошла со мной сейчас. Я удивляюсь точности употребления времени: произошла сейчас – граница прошедшего и настоящего: «произошла» – значит, уже было, сейчас – значит «произошла» только в данный момент – все это может значить только одно: все произошло уже, это было, и было всегда, но осознание произошло сейчас. Вот так я буду теперь играть со временем: это одно из первых моих достижений. Что же дальше? Но для того, чтобы идти дальше, я должен вернуться к началу улицы, потому, что ЭТО началось там. Возвращаюсь и понимаю, что и это тоже не начало, оно постоянно убегает от меня и это дело безнадежное, однако я-то знаю, как его перехитрить. Я его воображаю, и тут же все становится на свои места. Все время, до начала этой улицы я был жизненным явлением. Было только одно — привычка знать, что Я — это Гюстав Фавье, Гюстав Фавье: лишь звуковая комбинация. Мое имя – Гюстав Фавье, моя жизнь – инстинктивные движения, мягкие, воздушные, уродливые, мои мысли — тоже моя жизнь, но о ней я ничего не мог бы сказать, — чтобы понять, надо задержать, чтобы задержать, надо поймать, но поймать и привести в какую – нибудь форму эту скользкую массу совершенно невозможно.
Теперь же молниеносная струя доселе невиданного мною света пронзила мой тихий мир, в существование мое вошла новая форма – настроение, и я не просто иду в чистку, а иду с настроением, но какое оно я еще не умею правильно определить. Я прекрасно могу ощущать не просто серость этого неба, я могу говорить об оттенках, о переливах, о пересветах и преломлениях, я ощущаю гармонию тонов, и вся эта неограниченная цветовая гамма отражается во мне и воображение мое может четко разграничивать всю чудесную палитру переливов и строго формировать новые, невиданные еще цвета. Теперь, когда у меня есть чувства, мне кажется, будто я маг и у меня даже есть своя сказка, это моя сказка с моими законами и с моей собственной волшебной палочкой, таким образом, я могу делать все, но для этого мне нужно найти правила, которым будут подчиняться мои желания. Правила долго искать не приходится, так как они сами нагло предстают предо мною во всю свою гладь и серость. Широкая прямая дорога, с которой все началось, существует, и она не преминула предложить мне свой закон, лишь только нога моя вступила на нее. Я вступил на нее, и открылась мне единственная истина: сегодня я умру.
Не знаю, как это вошло в меня, как вошла в меня эта дорога, эта чистка, настроение, чувства, да никто из нас не знает, каким образом что-либо входит в нас, но только я знаю, что входит все это одновременно. Моя сегодняшняя смерть не кажется мне сколько-нибудь странной, несмотря на то, что сейчас я, совершенно здоровый и, возможно, счастливый, спокойно совершаю это обычное бытовое действо. Но в этом-то и заложен истинный корень всего – в моем чувстве, в моем настроении и моем возможном счастье: как только понял я, что сегодня умру — я превратился если не в человека, то, во всяком случае, в гораздо более высшее, чем просто явление. Да, у меня есть веские причины сомневаться в том, что я стал человеком. Сейчас я смело могу говорить о том, что за свою жизнь изучил людей достаточно, достаточно хотя бы для того, чтобы сделать вывод, что все-таки я не человек. Положим, пришло бы одному из них в голову одним прохладным мартовским утром, что сегодня он умрет, он непременно тут же засомневался в этом своем знании и поспешил бы прочь отогнать серое и убогое настроение понедельника, ну а если кто из них воспринял бы это как некий совершенный закон, то, конечно, начал бы интересоваться той физической причиной, которая повлечет за собою такие странные последствия. Мне же совершенно безразлично, попаду ли я под машину, обвалиться ли мне на голову какая-нибудь обветшалая постройка или случайной грозой сломившееся дерево. Моя смерть внесла в мою жизнь чувства, за это я научился любить мою смерть. Любить. Счастье, настроение. Любить… Бред! Я отчетливо понимаю, что несу полный бред. Тогда вот что, Гюстав Фавье, покажи мне то, что в этом мире менее бредово, чем твои мысли, твое сознание, твое родившееся Я…
Солнце.… Сколько существ до меня глядели на солнце, я не знаю, но никто никогда не видел его таким, знаю я. Эта живая светящаяся масса распластала передо мной свои члены, а расплывшаяся улыбка его упорно призывает меня заговорить первым. Мне очень неловко. Я не могу говорить с солнцем, так как лицо его кажется мне ехидным, другое дело та липа. Она радушно протягивает мне свои переплетенные пальцы и манит меня подойти поближе.

10.54

Неужели все существа за несколько часов до смерти могут научиться говорить с липой? Конечно, все это я мог запросто вообразить. Пусть так, но если я и вообразил этот разговор, то неужели он в таком случае лишается права на существование? В воображении гораздо больше достоверности, чем в привычной для нас чувственной явственности. Кто бы знал, сколько всего может наговорить липа, сознание мое сплело в светлый комок всю разнородную массу сигналов и проговорить могу я лишь одно: «Я люблю тебя!»- сказала мне липа. Да и что имеет значение кроме этого? Что после этого стоит еще понимать? Бренное людское тщеславие; люди подобны тараканам, всюду ищут какие-то лазейки, темные узкие щели, когда истина лежит на ладони и не требует после себя ничего. Липа рассказала мне про то зло, что совершил я над собою и над миром, пряча себя от него и отторгаясь от людей. Я узнал, что жизнь с вечными ее назиданиями и истинами, так называемыми грехами и поучениями не стоит ничего, и единственное, что имеет смысл, единственная первостепенная задача, которую ставит нам жизнь, мир, бытие, единственный материал, из которого и на котором эта самая жизнь и создана такой, какой является она в своем действительном равновесии, — это красота и радость. Это КРАСОТА и первозданная радость, которую должно получать от величайшего ею наслаждения. Маленькая тонкая липа пробудила во мне поэзию, она восхитила меня своим непритворным изяществом, живою, волнительной прелестью, чистотой и первобытной неприкосновенностью. Истинное счастье человеческое есть там, где ты можешь красотою, что есть в тебе, дарить радость окружающему миру. Не твои поучения, назидания и пророчества, какие даешь ты людям, запершись в своем мрачном чулане, заваленном до потолка ветхими пыльными книгами… Ты думаешь, что мудрствуешь для них, но отчего тогда скрываешь от них свое лицо? Кто насытит свой дух твоей мудростью? Если красота твоя восхитит даже ребенка и заставит его улыбнуться, что скажет тогда твоя мудрость? Какими глазами взглянет твоя мудрость из своего пыльного чулана на улыбающегося ребенка? Теперь, когда познал я красоту в себе, как не дать мне познать ее всему существующему?

11.01

Открытое дыхание чистого утреннего неба, девственность и нежность маленьких почек и показавшихся из них пушистых зеленых хохолков. Волны свежего воздуха, прохладного ветра, теплого людского дыхания. Хлюпающие по лужам подошвы, прерывистые голоса, трели птиц, звон трамваев, шум машин, мерное постукивание дворников колкой по льду, коркой обрастившего края тротуаров. Раскачивающиеся по ветру белоснежные пододеяльники, выстиранные руками заботливой хозяйки, а дальше, в глубь двора, только что вернувшиеся из школы мальчишки, побросав рюкзаки дома и наспех перекусив, затеяли игру в мяч. И вот я вижу, как весело резвятся они, бегают за мячом, падают в шелковистые зеленые травы, порхают, как разноцветные бабочки с цветка на цветок, улыбаются, и горячее летнее солнце обливает их лица дневными лучами. В волнении я не могу оторвать от них глаз, мне хочется прыгать и кричать, как они, радоваться душистым цветам и жаркому солнцу со всей детской непредвзятостью. Танцевать, кружиться, лететь, скользить по воздушной глади и взвиваться к сахарным облакам. Тонкой струной вонзилось в меня вдохновение и чудо. Вдруг мяч залетел в мою сторону, упал в двух шагах.
Тут же какой-то мальчишка как белка прошмыгнул между кустов, вздымая ногами кучки сухих, уже отживших свое листьев, подхватил мяч, успев бросить на меня несколько заинтересованный взгляд, и быстро побежал обратно под звонкие окрики своих товарищей. Я не успел разглядеть его лица, окутанного вечерними тенями, но ясно почувствовал исходящую из них энергию и свет, вкус игры и, кажется, вечную юность. Он принял меня за своего, взглядом своим принял меня в свою игру, и теперь мне кажется, будто кивнул он мне головой в знак следования за ним. Он, должно быть, подумал, что я тоже мальчишка, такой, что с завистью следит из-за кустов, стесняется подойти ближе и боится быть отвергнутым. Но невидимый взгляд его развеял все сомнения. Я побежал за ним. И вдруг.… По прямой, заснеженной улице, где желтый фонарь упорно боролся с ночным сумраком, легкой танцующей походкой шла она. Ее черные сапожки слегка поскрипывали на снегу, и длинные каштановые волосы рассыпались по ветру. Моя дорогая Эва, как долго мечтал я об этой таинственной встрече, в неназначенный день, в незнакомом месте. Там, где луна вплелась бы в твои волосы, и белые воздушные хлопья снега танцевали в фонарном луче. Я бегу к тебе, дорогая Эва. Моя дорогая Эва, ты еще помнишь обо мне?
И я кружусь теперь вместе с тобой, каштановый вихрь твоих волос, снежная вьюга. Чувства мои в смятении, как рад я этому смятению, этому смятенному головокружению. Мы проносимся по парку, неподалеку которого, помню, должен быть твой дом, мы пролетаем мимо скамеек и замерших фонтанов, усевшись на крыльях белой метели. Бешеная стая снежинок крутится, застилая глаза. Ничего не остается, все мчится мимо, куда-то в глубь каких-то пространств, и мы парим в стремительном кружении, будто весь мир танцует с нами этот странный танец. Не бойся, моя дорогая Эва, теперь я останусь с тобой навсегда, тебе больше никогда не будет больно. Любовным огнем ожившей весны мы растопили те глыбы льда, что ограждали нас друг от друга. Но больше не будет холодно. Пока жива весна, пока улыбки солнца не стынут на растрескавшихся от холода губах, пока воздушные стайки еще живо играют в свои таинственные детские игры и небесное море гостеприимно раскрывает во всю ширь, так домашне, так уютно и нежно, перед нами свою невесомую бездну, мы будем вместе. Возьми мою руку. Возьми сейчас мою руку, и мы навсегда забудем, что такое боль и одиночество… Боль и одиночество…
Ха-ха- ха…ха-ха-ха… Эва! Ты слышишь меня, Эва!? Я забыл! Я забыл сказать тебе кое-что! Все это не так! Ты слышишь, я кричу тебе: этого не будет никогда! Никогда!!! Никогда…никогда…
Послушай… послушай, Эва. Ты ничего не знаешь. Ты не могла этого знать. Я шел прямо, в чистку, и завернул к тебе…проститься. Мы никогда не будем вместе. Мы никогда не будем вместе, потому что сегодня я умру. Ты слышишь, моя дорогая Эва, я иду в чистку. Я только иду в чистку. Не грусти обо мне, дорогая Эва. Да, сегодня я умру. Просто…просто умру. И все.

21.09

Романтика. Оказывается, с собой тоже бывает хорошо. Радость, боль, счастье. Все пустые фантазии. Слова… Глупости. Это мгновение я сейчас не променяю ни на что. Хорошо, плохо, — плевать мне на это. Просто состояние у широко распахнутого окна. Уже стемнело. Вечер дышит мне в лицо свежестью и … странностью. Какие-то вспышки света, сирены… Что-то, может, случилось. Прохладный ветер. Я стою у распахнутого окна в тапочках и в теплом домашнем халате. Повсюду сигналят машины. Странно все как-то… но хорошо. Я выкурю сигаретку и пойду, не то продует… у меня такое ощущение, будто вот-вот пойдет дождь. Когда на улице достаточно прохладно, и в лицо дует ветер, тебе очень приятно, особенно когда ты в теплом домашнем халате и можешь знать, что в любой момент своей рукою можешь захлопнуть окно. Да, приятно осознавать, когда ты властен над чем-то, тем более таким существенным, как ветер и дождь. Но вдруг… Ха, но вдруг случиться так, что ты не сможешь закрыть окно. То есть, конечно, нет никаких причин для того, чтобы ты не смог захлопнуть окно. Для этого нужны серьезные основания. Это сотая доля одного процента из ста. Но если вдруг отложить всю физику и арифметику. Просто выкинуть из головы все придуманные нами условности и факты. Мне все кажется, будто чья-то Власть сможет разбить все до одной иллюзии и все до одного факты. Это ведь так просто, проще всего на свете: просто я не смогу закрыть окно! Не смогу и все… Бр-р-р…
Бред.

22.30

Не знаю, что лучше было бы сейчас. Я хожу из угла в угол, терзаюсь… Черт! Что-то не ладится во мне. Я как загнанный зверь, затравленный… избитый, окровавленный… труп…черный гроб в пустой комнате с едко-желтым, приглушенным, тусклым, угасающим светом … темные кресты… пустое мертвое поле… могилы, могилы,
Маленький мертвый мальчик
Поет свою странную песню
Что значит его оскал
Плачет он или смеется
Смерть не так ужасна
Как этот мертвый малыш
Танцующий на своих тонких
Белых детских костях…
Черт, черт. Я схожу с ума. Черт… мне необходимо успокоиться…
…Мы позволим себе умирать
Мы не скроемся быстро
Наша тень по могилам
В безмолвии будет бродить…
Так, так, так. Мне нужно успокоиться. Мне необходимо успокоиться.

«До чего кажется скверно — остаться холостяком, в старости, с трудом сохраняя достоинство, просить, чтобы тебя приняли, если тебе захотелось провести вечер с людьми, болеть и неделями смотреть из угла своей постели на пустую комнату, всегда прощаться перед парадным, никогда не взбираться по лестнице рядом с женой, иметь в своей комнате лишь боковые двери, которые ведут в чужие жилища, приносить домой свой ужин в одной руке, любоваться чужими детьми и не сметь непрестанно повторять: « У меня их нет», уподобляться по внешности и повадкам одному или двум холостякам из воспоминаний молодости.
Так оно и будет, только и в самом деле выступать в этой роли сегодня и потом будешь ты сам, с телом и головой, а значит, и со лбом, чтобы хлопать по нему ладонью».

Мы говорим: жизнь, а находимся в постоянной прострации; мы создаем себе деятельность, чтобы не чувствовать ее власть; мы закрываем себе глаза, это наше зрение никогда не подводит нас.
… никогда не подводит нас…
… если бы Кафку убили, так было бы проще…
… так было бы проще мне и ему…мне было бы проще, если бы Кафку убили…
Всех убийц можно оправдать пониманием…Убийц… Насмотреться безобразных фильмов – жизнь, как позволяет счастье…
Ха- ха- ха, я уже… ничего не понимаю, не понимаю, не-по-ни-ма-ю, не-по-ни-ма-ю, глупости все это, просто глупости… глупости… глупости, глу –по -сти…,
сон… пустые бокалы… пляски…

23.42

С моим слабым горлом пить сидр из холодильника довольно опрометчиво. Да, просто глупо пить сидр из холодильника с моим горлом. Что же… так лучше.
Я немного устал. Это чувство… Оно вызревало во мне, медленно заползало в мои внутренности, подкралось все ближе и ближе. Теперь оно распространилось повсюду. Я не могу его игнорировать. Теперь уже поздно делать вид, что ничего особенного не происходит. Это мерзкое, ужасное чувство…

«мое тело из плоти, плоть живет, плоть копошится, она тихо вращает соки, кремы, эта плоть вращает, вращает мягкую сладкую влагу моей плоти, кровь моей руки, сладкая боль в моей раненой плоти, которую вращают, она идет, я иду, я спасаюсь бегством, я негодяй с израненной плотью, израненный существованием об эти стены. Мне холодно, шаг, мне холодно, другой, сворачиваю налево, он свернул налево, он мыслит, что свернул налево. Он сошел с ума? Может, я сошел с ума? Он говорит, что боится сойти с ума, существование, пылинка в существовании, он останавливается, тело останавливается, он мыслит, что останавливается, откуда он явился? Что он делает? Он снова идет, ему страшно, очень страшно, негодяй, желание как мгла, желание, отвращение, он говорит, что ему противно существовать, ему противно? он устал оттого, что противно существовать. Он бежит. На что он надеется?»

На что он надеется? — спрашиваю я. Может, он смеет мечтать, что эта тихая боль когда-нибудь оставит его? Может, он спешит отвратиться от жизни, отдаться вселенскому счастью? Разменяться по частям и отдаться вселенскому счастью? Может, его цель – отторжение и возврат всего?

«Он бежит – убежать, броситься в воду? Он бежит, бежит, сердце бьется, бьющееся сердце это – праздник. Сердце существует, ноги существуют, дыхание существует, они существуют в беге, в дыханье, в биенье, тихонько, тихонько, я задыхаюсь, он говорит, что он задыхается…»

Он говорит, что он задыхается! Подумайте только, он задыхается! Кто задыхается? Сартр задыхается? Поглядите-ка, Сартр задыхается! А я? Разве я не задыхаюсь!? Разве не задыхаюсь я вот уже больше часа!? Черт бы побрал всю эту суматоху. Чем я встревожен? Разве стоит мне беспокоиться, мне, знающему, что вот-вот произойдет нечто великое, торжественное, такое, как восход солнца?

«…существование захватывает мои мысли сзади, тихонько развертывает их сзади; меня хватают сзади, сзади насильно принуждают мыслить, то есть быть чем-то, чем-то позади меня, что дышит легкими пузырьками существования, туманный пузырек желания, в зеркале он бледен, как мертвей, Рольбон умер, Антуан Рокантен не умер, хоть бы лишиться чувств – он говорит, что хотел бы лишиться чувств…»

Ну что… что я могу поделать с моей мнительностью? Нет, мне просто нужно немного передохнуть. Я просто устал.

27 марта

00.01

Ха- ха- ха…бред… Уродство. Блевотина. Чушь, чушь, чушь, чушь. Боже мой, зачем все это? Нет, мне не стоит никого винить. И себя не стоит винить. Весь этот бред следует забыть, выбросить, сжечь, уничтожить,… забыть. Просто оставить в прошлом, еще раз пережить весь этот бред я не в состоянии. Зачем винить себя? Все это детский лепет…
Я очень устал.

10. 23

С чистки все начинается, еще и потому, что сейчас, этим прохладным мартовским утром я иду забирать из чистки свое старое весеннее пальто, которое достаточно запылилось в своем платяном шкафу, и с покорностью осуществляю этот ритуал подготовки к совершенным переменам.
Я иду по широкой улице, все время прямо и с величайшей торжественной затаенностью наблюдаю ту тихую, но явственную перемену, которая уже произошла со мной сейчас. Что же дальше? Но для того, чтобы идти дальше, я должен вернуться к началу улицы, потому, что ЭТО началось там. Я не возвращаюсь, потому что понимаю, и это тоже не начало, оно постоянно убегает от меня и это дело безнадежное. Все время, до начала этой улицы я был жизненным явлением. Было только одно — привычка знать, что Я — это Гюстав Фавье, и слишком много чувств, и слишком много желаний, и слишком много звуковых комбинаций. Мое имя – Гюстав Фавье, мои мысли – инстинктивные движения, мягкие, воздушные, уродливые, моя жизнь — тоже мои мысли, но о них я ничего не мог бы сказать, — чтобы понять, надо задержать, чтобы задержать, надо поймать, но поймать и привести в какую–нибудь форму эту скользкую массу совершенно невозможно.
Теперь же молниеносная струя доселе невиданного мною света пронзила мой тихий мир – движение, и я просто иду в чистку. Я прекрасно могу ощущать просто серость этого неба, также могу говорить об оттенках, о переливах, о пересветах и преломлениях, я ощущаю гармонию тонов. У меня есть чувства, есть маг и даже есть своя сказка. Я могу делать все, и для этого мне не нужно искать правила, которым будут подчиняться мои желания. Правила мои там, у того выцветшего здания за следующим поворотом. Там есть чудный двор, где овеет меня открытое дыхание чистого утреннего неба, девственность и нежность маленьких почек и показавшихся из них пушистых зеленых хохолков. Волны свежего воздуха, прохладного ветра, теплого людского дыхания. Хлюпающие по лужам подошвы, прерывистые голоса, трели птиц, звон трамваев, шум машин, мерное постукивание дворников колкой по льду, коркой обрастившего края тротуаров. Там будут раскачиваться по ветру белоснежные пододеяльники, выстиранные руками заботливой хозяйки. А дальше, в глубь двора, вернутся из школы мальчишки, побросают рюкзаки дома и наспех перекусив, затеют игру в мяч. Это там, за следующим поворотом, и я вернусь туда в моем весеннем пальто, в новом и вычищенном.
А сейчас широкая прямая дорога, с которой все началось. Я вступил на нее, и открылась мне единственная истина: я человек, я существую, я вижу весну, я люблю. А за тем поворотом вот еще немного и я буду весело резвиться, бегать за мячом, падать в шелковистые травы, порхать, как разноцветные бабочки с цветка на цветок, улыбаясь. Горячее солнце обольет мое лицо дневными лучами. Буду кричать, прыгать, танцевать, кружиться, лететь, скользить по воздушной глади и взвиваться к сахарным облакам. Потом будут сухие, отжившие свое листья и вечерние тени. И немного погодя по широкой заснеженной улице, легкой танцующей походкой пойдет она. Ее черные сапожки будут поскрипывать на снегу, и длинные каштановые волосы рассыпаться по ветру. Моя дорогая Эва, прости меня за то, что так долго я искал ответы на никому не нужные вопросы, в мечтаниях своих я уносился далеко в небо и очнулся у распахнутой передо мной бездны. Я находил то, чего никогда не было, а все, что было, теряло меня в бесконечном и туманном коридоре мнимости. Я почти предал нас, но спасся. Сколько раз я предавал нас. Может, я хотел сказать что-то новое этому миру, но он, тряхнув седой головой, лишь улыбнулся мне в ответ. Улыбнулся и погрозил пальцем. Может, я мнил себя мессией? Новым солнцем, или новым морем, из которого черпали бы люди чистую, непогрешимую истину? Может, я прохладный ручей, к которому потянулась бы всякая рука томимого жаждой? Может, Гюстав Фавье – новый бог?.. Все кончено, Эва. Я не мыслю, я не грежу. Я любуюсь этим миром, этим солнцем и своим ожиданием тебя.
Не знаю, как это вошло в меня, как вошла в меня эта дорога, эта чистка, настроение, чувства, да никто из нас не знает, каким образом что-либо входит в нас, но только я знаю, что входит все это одновременно.

Конец

(написано крайне неразборчиво, огромными, танцующими в разные стороны буквами)

Туман… рассеивается … вижу неясные очертания … шумы, звоны и… голоса … пелену … пронзительный луч… …… ……………
Мне трудно… Кто-то сверлит дрелью … затылок… весна… чистка… может лиц… с крови… лед серый лед…бездарный лед…острые льдины виски… затылки в крови…лед…ступеньки три белые ступеньки три лестницы…плачи солнце в крови…бисер… крупинки…затылки крови…солнце умирает…

Прости, Эва, я снова тебя обманул…

Рукопись обрывается