Я бегу по арене. Последний круг. Вскакиваю на барьер под визг грохнувшего цирка. Ага, пузан, и ты смеёшься!
Бегу, бегу, бегу. Подхватываю налету отвалившийся нос, втыкаю его на место. Бегу только по кругу. Как бежит уставшая, битая кнутом цирковая лошадь – с выпученными от горя глазами и фыркая от наглости дрессировщика. Барьер разомкнут, и зал ожидает моего падения, но тут Витяня – униформа с совком и веником — наклоняется к несуществующей бумажке, подставляя мне спину. Опять отлетает нос, опять ставлю его на место и, широко расставив руки, кричу всему миру: «До свидания, дяденьки и тётеньки!». И вылетаю с арены, зная, что цирк стонет от хохота.
Осталось найти в себе силы выйти на поклон. Прилепив нос ко лбу и не обращая внимания на искрящийся шар в центре манежа, выскакиваю и кланяюсь, якобы ударяясь головой о дно ненавистного манежа и подбрасывая тонны стружек. Зрители воют. Ага, пузан аплодирует стоя.
— Славик, — это я уже за кулисами, директору цирка, — там пузатый в ложе, не Борька Каган?
— Он, только прилетел, не успел тебе сказать,- отвечает тот, приподнимая руки.–Ты, чучело, посмотри на себя! Грим потёк, — и он протягивает мне салфетку.– Выпьешь чего?
— Портвейн.
Я захожу в уборную, выбрасываю в бак Славкину салфетку. Стираю комком ваты грим с лица, чищу растворителем гуттаперчивый нос и наношу на него слой клея: следующий выход через три часа, и клей должен схватиться.
Вбегает Валентина, целует меня: «Бегу, бегу, до выхода пять минут!». Я автоматически прощупываю у неё сзади на пояснице, под трико металлическое кольцо.
— Карабин проверь, — говорю ей, покосившись на фиолетовый шар.
— Не волнуйся, всё хорошо, — и смотрит на меня взглядом опытного психиатра,- ты увидишь. Послушай, не ходи в «Салон» сегодня, а?
— Каган приехал.
— Тогда – поешь, обещаешь? Там сосиски вкусные. — И убежала.
Снимаю пушистый пиджак, стаскиваю с себя всё остальное и, пройдя насквозь через шар, я проделываю это уже дней десять, тщательно, до боли мою лицо с мылом, вытираю насухо, смазываю легким кремом и , повернувшись назад, вздрагиваю от неожиданности, увидев сидящего в кресле с драной обивкой Борьку Кагана.
— Я стучал, — говорит он.
— К маме приехал, или – как? (Жму руку, целуемся.)
— Ты чего? Мама уже два года со мной.
— А, да, забыл. Как она там?
— Ничего, спасибо. Болеет, знаешь, возраст, да и привыкнуть не может. Извини, не мог я тогда сюда прилететь. В Японии контракт подписывал. Ты их знаешь: труппа «Самураи». А сейчас – по твою душу прилетел.
— Так я больше под куполом не работаю.
— Знаю, Славик сказал.
— А-а-а, Славик…
— Слушай, а ты почему в центре арены не работаешь? Удобней же, и зрителям лучше видно? (Помолчали…) Курить – можно?
Я кивнул головой, оделся, расчесал влажные волосы её расческой. Достал папиросу, выдул из неё табак в ладонь, добавил немного плана, засыпал опять в мундштук, вставил комочек ватки и протолкнул смесь палочкой для грима в глубину беломорины. Закурил.
— Хочешь?
Борька отрицательно покачал головой.
— Чего это вдруг? Ладно, вижу, ты отошел немного. Поговорить приехал. Рассказывай. Как это могло всё…
Я ни с одной собакой не говорил об этом, ни сейчас, ни раньше, но Борчику – грех не рассказать: друзья мы, с детства. Вместе в цирковом учились, работали вместе. Пока он не уехал в свою Канаду. «Ладно,- подумал я,- кому, как не ему».
— Сорвалась, — запнулся, — она.
— Каким чёртом? Что – лонжа лопнула?
— Нет, ты же знаешь меня, всё проверил. (Пауза) Карабин.
— Ой, ладно, не забрасывай. А защелка?
— В порядке оказалась.
— А сетка, — заорал Борька,- что скажешь, дырявая была? А сетка?
— Ты знаешь, я перед этим сальто, как всегда, сзади стоял, лично карабином щёлкнул и подёргал. Как всегда. Похлопал её по попке, посчитал до семи, как всегда… (Я задержал дыхание: крепкий табак, чёрт, аж слёзы на глазах!)
— Ну?..
— Всё было нормально, захлопали внизу бешено. Потом Гога прилетел. Принял я его. Он посчитал, хлопнул меня, и я пошёл. Сделал сальто, ну, которое ты любишь, прилетел на мостик. Всё нормально. Толик улыбается, всё нормально было. Понимаешь? Как всегда. Она посмотрела на меня и как всегда сказала: «Лечу, прощай» и, подпрыгнув, ушла влево. Через секунду лонжа отлетела, коряво так, волной. Мне аж дурно стало. Я на канат и вниз…
— А сетка!? Гамак долбанный?
— Вот тут-то вся и штука. Она МИМО пролетела и – спиной о пустое кресло. Среда, мало зрителей…
— Ничего не понимаю…
— Я – тоже. (Покосился на шар.) Послушай, ты здесь ничего не видишь? Необычного…
Борька покачал головой и повёл плечами.
— Почему ты наверх не идёшь? С ума сошел? Чего сидишь в этом цирке восемь месяцев, почему не едешь никуда? Это – цирк, паря! Что ты тут высидишь? И какого чёрта ты в центре манежа не работаешь, умом поехал? Дрянь куришь… Ну, что скажешь? Всё?
— Идем в «Салон», — ответил я.
Закрыл свою уборную на ключ, и мы пошли по кругу к служебному входу. Возле конюшни стояли две серые лошади-красавицы. Они положили друг дружке головы на плечи и смотрели куда-то вдаль, думая о чём-то своём. Когда шар докатился до них, те фыркнули, ноздри раздулись, глаза вылезли из орбит.
Над служебным входом был стеклянный переход со второго этажа– на первый этаж гостиницы цирка. Однако, да дворе было сухо, и мы пошли по асфальтовой дорожке, прямо и чуть вверх к вертушке входа в приют, — так мы называем это место.. Славик встретил нас в дверях «Салона», похлопал меня по спине: «Старик, класс! Вон – столик». Мы расселись, выпили за приезд.
— Ты за ним приехал? — спросил Славка, кивнув головой в мою сторону. – Не поедет он никуда, даже если ты ему контракт с «Де Солей» под нос подсунешь. Трахнулся он мозгами: наверх не идет, в центре манежа не работает, начальство не слушает…
— Слушай, ты, начальство! Ни хрена ты не понимаешь! Что ты мне в душу лезешь? И послушай, я тебя каждый день вижу, глаза болят. Шел бы ты куда… Дай с Борькой поговорить, он уедет, я его опять пару лет не увижу. Отвали!
— Ути-пути, какие мы строгие! Ланно, ланно, — ответил Славка, трахнул свою водяру, потыкал вилкой в салате, выудил оттуда кусок соленого огурца, проглотил, не жуя и испарился.
— Что ты этот джин тянешь вечно: хвоей синтетической за версту несёт?
— Уж, лучше, чем твои чернила — бормотуха, как рыжие пятна на потолке…
— Боря, понимаешь, лежу ночами, смотрю на потолок, а там две пары лучей пересекаются, крест – накрест. А потом появляются яркие подвижные полосы и, как ластик, стирают те, неподвижные. Как и не было их. (Пауза) Нет, не всё. Нет. Это я убил её: разговор у меня с ней был перед выходом. Не твоё дело, но рассказать больше некому. Я ей говорю: «Я знаю, что ты со Славкой была. Влюбилась, что ли?» А она: «Нет,- говорит, — вовсе нет». «Тогда, зачем это тебе, и как же я?». «Вечером, — говорит, — отвечу». И ушла. Всё. Точка. Нет, погоди, не всё.
Я наклонился к Борису и тихо сказал: «Здесь она».
— Где? – так же шепотом спросил Борька.
— Скажи честно, я похож на сумасшедшего?
— Если честно, то – да. Когда не на манеже, ну?..
— Она здесь, всё время рядом, ни на минуту не уходит. Ты, конечно¸ не видишь шар? Вот. Никто не видит, лошади только. И Славкина кошка. Я месяц после ну, этого, пластом лежал, так шар – рядом… А как клоуном заделался, в центре манежа стоит. Ничего не говорит. Смотрит только. Уверен – внутри она. А акробатом больше быть не хочу. Почему? Да боюсь я, понял? Очень.
Посмотрел на меня Боря своими мокрыми черными глазами, вздохнул:
— Ладно. Я тебе контракт привёз. Клоуну. Легенды о тебе ходят. На пять лет. «Сиркус Де Солей». Три недели на размышление. А я отснять твоё шоу должен Пойду – камеры и свет проверю, там еще двое со мной.
Он вытер углы губ темно- синей салфеткой, и не положил её на стол, как всегда делал, а скомкал, прямо в комок.
— Если ты еще когда скажешь, что убил её, я эту самую салфетку собственноручно в твой рот воткну. Понял меня? Никого у меня на свете нет, кроме мамы и вас двоих, теперь уже – одного. Так что, — заткнись, понял меня? И не верю, что она тебе со Славкой. Понял меня? Болван такой, дурак. И нечего мне здесь с тобой рассиживаться. В Мельбурне встретимся, дурак такой. Понял меня?
Он вытер смятой салфеткой слёзы и быстро ушел.
«Галя,- сказал я официантке, — Дай мне сосиску. И картошечки жареной. Валентина наказала».
— Что с Борькой-то? – Это голос Славки, подсевшего к столику. – На себя не похож… И чего это вдруг ты меня нагнал? Стыд и совесть потерял, ненормальный. И какого чёрта ты с Валентиной сошелся? Тогда еще и пол года не прошло. Простить тебе не могу…
— Я тебе кое-чего тоже простить не могу. А с Валентиной живу, потому что дружили мы вчетвером много лет, особенно после Борькиного отъезда. У неё тоже – муж умер, когда в Варшаве были. Сам знаешь. Вот и прикипел я к ней. А-а-а…- я махнул рукой, взял вилку, проткнул сосиску, ободрал кожицу и проглотил пару кусков.
— Привет, — говорю я подошедшей Валентине, — поешь, вон, картошки. Этот басурман платит. А мне пора. Идём, а?
— Куда, это – идём? Ты что – в курсе дела?
— Какого – дела? «Идём» — это я не тебе, шучу. Пожелай мне ни пуха, ни пера.
— Ни пуха! Помнишь, как в Праге? «Сломай себе шею».
Мы заходим в гримуборную. Открываю окно. Запахло черёмухой. Впервые за целую вечность поворачиваюсь к шару лицом: «Как жить дальше? Что будем делать?» Я закуриваю последнюю папиросину. Перед выходом.
Голос по трансляции: «Воздушные акробаты Валентина Лаврентьева, Григорий Шалошвили и Анатолий Медведь. До выхода – пятнадцать минут».
«Что за чушь, — подумал я, — мой аттракцион – первый». Натягиваю прозрачную майку с наклеенными пучками рыжих волос, брюки, пушистую куртку, накладываю на лицо маску и прижимаю нос. Проверив механизм, надеваю туфли и поворачиваюсь к двери.
«Это я, — говорит шар, — я карабин отстегнула. Разве смогли бы мы ту гадость забыть? Или – простить? И я искупила это. Как умела. Эх, жизнь наша бродячая…».
И тут меня как током ударило. Улыбнулся и быстро пошел мимо спящих стоя лошадей к выходу на арену. Там на глазах изумленного Славки чуть повернул катапульту влево. Встал на неё и крикнул: «Готов!».
Униформа Василий со своим закадычным другом распахнули занавес, свет и гул зала ударили мне в лицо. Я нажимаю пяткой на кнопку и вылетаю на манеж, в самый центр, разбрасывая при приземлении стружки. Правый туфель отлетает под дружный хохот зала, и новый вырастает на его месте. Нос улетает вверх, и ловя его, замечаю там вверху, под куполом, на мостике Валечку- ЖЕНУ мою и Гогу, делающих мне знаки руками.
И я срываю с себя пушистую куртку и начинаю взбираться по упавшему сверху канату, оставляя далеко внизу, на земле моих любимых зрителей, улыбающегося Славика и счастливого, заплаканного Борьку Кагана.
И тогда, держась за канат одними ногами, я широко развожу руки, как бы обнимая весь этот мир, и кричу:
«ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДЯДЕНЬКИ И ТЁТЕНЬКИ!»
Уважаемый, Dphoto , мне понравился Ваш рассказ.
Читается легко, хоть и тема конкурса тяжелая. Вам удалось передать переживания героев, заставить думать, что будет в конце рассказа. Чувствуется не поверхностное знание Вами циркового мастерства. :)))
С уважением, Сергей.
Меня в цирк никогда бы не взяли: пузо всю жизнь мешает.
Но этот рассказ не о цирке, а о смерти и жизни. И об искуплении предательства смертью. Так его и задумал… Спасибо, однако…
ДиФотка, задумщик.
На мой взгляд, не причина это – искупить. Объясню. Если она его любит, она знает, что, умерев, она доставит ему максимум страданий. А за то, что она со Славкой была, он ее простил. Знает ведь, что жизнь у них – бродячая. Поэтому перед ним искуплять нечего. Перед собой? – Может быть. Но опять же: смерть – еще большая боль.
А если тебе все простили (уже озвучили и подтвердили), то и ты себя простишь. Факт.
Значит – смерть была не ради искупления. Не верю я в это, а значит не раскрыто сути поступков. Как по мне, так более достоверную причину сюда поставить – и был бы ох, какой сильный рассказ! А так – мимо.
Корвин, уважаемый.
Не забудьте, что автор этого рассказа все-таки я. Только мне дозволено дать жизнь этим героям, управлять их поступками и мыслями даже.
Всё, о чем Вы говорите, свойственно ВАШИМ взглядам на жизнь. Вы преломили рассказ «через себя»: отсюда и все Ваши рассуждения, и это еще раз говорит о том, что рассказ удался, и не зря приветствовался на весьма серьёзных сайтах, включая этот. В этом рассказе нет специфической философии. Только одно: каждое предательство должно быть искуплено, даже ценой смерти.
А кто Вам сказал, кстати, что бывшая жена героя, знала, что он её простит? Это ВЫ сами для себя решили? Она знала, ЧТО НЕ ПРОСТИТ. Эта она СЕБЕ сказала:»эх, жизнь наша бродячая», СЕБЯ ПЫТАЛАСЬ оправдать. Но поняла, что нет оправдания. Почему Вы, как критик, не рассмотрели этот элементарнейший вариант, лежащий, кстати, на поверхности, выписанный мной, а придумали свой, вычурный?
Это еще раз говорит о том, что рассказ удался: читатель хочет ИЗМЕНИТЬ ход событий. Подумайте об этом, если минута случиться.
Спасибо за внимание,
ДиФотка, рассказыватель
Полностью согласен. Но, вариант этот рассмотрел. Как же я его не мог рассмотреть, если я говорю, что вот так хорошо, но иначе — вообще замечательно? Просто то, что он ее простил, было видно из диалога их последнего. Он же знал наверняка, но скандала не поднимал и спокойно к этому отнесся. Значит — уже готов простить. Что бы там ни было. То есть, из диалога могла знать, что он ее простит. А оттуда и все выкладки. Разве нет?
Интересно, как вы меня убеждаете в том, что рассказ удался. Напрасно. Я и так в этом убежден. Честно. Просто, написать «Да, все хорошо», когда можно найти еще одно виденье ситуации — это неинтересно. Разве нет?
Я глубоко убжден в том, что если на рассказ нужно, и еще хуже — можно, смотреть с одной точки зрения — то рассказ максимум средний.
Но, это не ваш случай, как видите.
У меня складывается весьма серьёзное мнение , что Вы размещаете посты повсеместно, часто не вникая в суть. Вероятно. чтобы себя показать. Поэтому этот мой ответ вам последний. Прдолжайте себя демонстрировать. Но это имеет самое отдаленое отношение к литературе. Например, Вы не успели даже заметьть такую Важную мелочь, что героиня рассказала герою ПЕРЕД ВЫХОДОМ на арену, и времени ни на какую реакцию, ни на какой обмен мнениями, уже не было.
Корвин, уважаемый. Меня НИ В МАЛОЙ МЕРЕ не интересует Ваше видение МОЕЙ ситуации, точно так же как Вас не интересует моё видение Ваших выкрученных опусов. У каждого из нас своя литература, свои взгляды на нее, свое видение, своя писательская манера. Давайте не будем устраиват здесь «свинью под дубом». Естественно, ни слова не исправлю. Вы же первый потом скажете «Ералаш!»
На этом заканчиваю. Я терпеть не могу пустопорожних разговоров. Поупражняйтесь на другом форуме. Со мной можно говорить только строго по делу, или не говорить ни о чем. В данном конкретном случае Вы размазываете повидло по тарелке, трача моё очень драгоценное время. Я с радостью принимаю любую конструктивную критику, но отвергаю Вашу болтовню, почти сразу поняв, что Вы не поняли многого в моём рассказе. Но я Вас понимаю: у каждого из нас своя проза. Я, например, очень редко рецензирую чужую прозу, потому что тут же проигрываю, а как я бы написал этот опус. Для критики — это очень плохо
На этом ставлю «.». Точка
ДиФотка
«… но иначе — вообще замечательно…» — иначе, это как? как Вы БЫ написали? И замечательно — для кого? Для Вас? Вот видите, Вы — истина в последней инстанции. Кто сказал? Вы сами для себя это решили? Но я в этом совершенно не уверен. У любого автора только одна истина в последней инстанции — САМ АВТОР. Поэтому есть толкиены и есть вы, есть булгаковы, но есть дифотки. И хорошо то — что мы все разные! Могу себе представить, что произошло, если бы все писали как Вы. Или как я…Бр!
Себя показать — дело очень важное и нужное. Не без того.
На счет не вникания в текст — это вы зря. Вполне реально — не везде. Но всегда готов признать то, что не прав. Мое мнение — никогда не окончательно.
По поводу исправления текста — никого не призываю и не заставляю. Есть моя точка зрения — высказал. А там уже не я решаю.
И если оно вас не интересует — я принимаю «Точку». Без проблем.
Просто меня всегда занимал поиск иных точек зрения на поставленный вопрос. Вас это не интересует вовсе. Ну что ж.
«.»
Милый ДиФоточка:)
Простите, что не сразу ответила на Вашу рецку. Только вчера вышла из больницы. Хочу сказать, что Вы один из тех немногих людей, на чьи замечания я не только не обижаюсь, а к которым я еще и прислушиваюсь. Правда. Это уважение складывалось из чтения Ваших рецензий и произведений. Что касается моего стиха — я действительно очень часто не могу вместить в ритм и рифму то, что пишу под влиянием каких-то сильных чувств. есть такой грех:) Поэтому все чаще перехожу на прозу. Буду думать над тем стихом. Спасибо.
А в этот рассказ я зашла не просто так. Не успела до больницы написать, что прочитав, прочувствовала и поверила каждому слову в нем. Я поставила его на первое место в оценивании. Потом, когда уже вернулась из больницы, посмотрела на распечатанные рассказы этого конкурса и первым вспомнила именно Ваших тетенек и дяденек. И подумала, что приняла верное решение. А еще я поняла, что что бы не случилось, надо жить дальше, выходить на арену и обнимать весь этот мир, каким бы он ни был.
Спасибо.
Наталья Балуева,
Спасибо за ответ. Надеюсь, у Вас со здоровьем всё в полном порядке. Не огорчайте нас такими новостями. Хорошо?
Однажды г. Воланд, один из самых строгих и умных критиков поэзии на сайте Интерлит написал мне что-то вроде этого: Сол, мне очень нравится Ваша проза, но в стихах вы применяете те же методы, как и в прозе, а это недопустимо. И я съел свою пилюлю. Так вот, он прав.
Спасибо на добром слове. И никаких больниц!
ДиФотка