Лето 80-го.

(Маленькая зарисовка из прошлого сорокалетнего ворчуна)

За окном стояло жаркое лето года Всемирной Московской олимпиады. Необычного года, когда в московском метро вдруг стали объявлять остановки на враждебном советскому человеку английском языке. На подъезде к станциям народ умолкал и начинал крутить головами, сквозь стихающий гул состава, пытаясь расслышать исковерканные названия знакомых станций. Если удавалось разобрать незнакомые звуки – люди принимались кивать или прыскать, при особо экстравагантном звучании: «…нэкст стап из плостчад Ылъытча», или что-то в этом роде. Помню, как девочка, лет шести, дергала за рукав маму и спрашивала: «почему тетя так говорит? У нее что, насморк, или зубки болят?» А, вообще советская толпа как-то изменилась. Люди стали больше улыбаться, изменились глаза, вернее их выражение. В воздухе явно ощущался запах вольного ветра, пахнувшего из-за железного занавеса. Появилось странное и необычное ощущение, точнее преддверие ощущения свободы. И, хотя, в двадцать один ноль-ноль исправно выходила программа «Время» с цитатами из очередного выступления Леонида Ильича, неуловимо что-то изменилось и там. Преобразился город, появилась невиданная до тех пор реклама, появились яркие палатки, продающие такую роскошь, как жевательная резинка клубничная, напичканная противной химической кислятиной и волшебный напиток «Фанта».
В Москве появился свой «Ватикан», город в городе – Олимпийская деревня.
Самому в тот год мне там побывать не удалось, но по рассказам друзей, попасть туда можно было только по пропуску. И на этой отдельно взятой территории был построен, обещанный Никитой Сергеевичем, коммунизм.
Однако, как ни старались это прикрыть, везде чувствовалась и какая-то подковерная возня спецслужб. Количество серьезных лиц с цепким взглядом в спешащей, по обыкновению, толпе значительно увеличилось, вероятно, за счет провинции. Складывалось впечатление, что тебе удлинили поводок, но стали пристальнее наблюдать. Несмотря на всеобщее воодушевление, анекдоты, соль совкового общения, стали рассказываться на полтона тише.
В многочисленных НИИ целыми днями гудели курилки, инженерно-технический состав гурьбой бродил от одного рабочего стола к другому, маялся от жары и безделья, жаловался наперебой на низкую зарплату и плохое продвижение по службе, обсуждал, купленные у фарцовщика новые джинсы, или потертые на самом рабочем месте брюки начальника отдела. А вечером, поужинав и посудачив на московской кухне, доставали драгоценный приемник ВЭФ-202. Зашторив окна, выдвинув антенну, народ припадал ухом к динамику и, сквозь жуткий треск и помехи жадно внимал благословенному источнику свободного слова. На следующий день, в курилке, можно было принять значительный и степенный вид и, полунаклонившись к уху собеседника, спросить: «А Вы слышали, вражьи голоса передают?..» Собеседник, исполнившись важности момента, значительно кивал, хотя вчера дерябнул полстакана из заныканной от жены в инструментах бутылки, и, довольный своей запасливостью мирно храпел носом к стенке.
Молодежь тоже слушала по ночам приемник, правда по другой причине. С наступлением сумерек из хрипящего и хрюкающего динамика разносилось магическое: «Сева, Сева Новгородцев, город Лондон, Би-Би-Си». Затем врывался бодрый голос означенного Севы, который, явно гордясь своей близостью к шоу бизнесу и, вообще, Биг-Бену, начинал низвергать в растопыренные уши советского слушателя массу музыкальных новостей. Затем наступало то, для чего собственно и устраивались эти ночные бдения. Сквозь свистящее, потрескивающее, завывающее пространство, прорывая завесу не слишком мощных глушилок из ночного эфира вдруг доносились волшебные звуки электрооргана. И уже через несколько мгновений «Дитя времени» группы, которую так и не научились правильно произносить, Дип Перпл заполняло всю кухню московской пятиэтажки. А, когда Ян Гиллан затягивал на недостижимых высотах: «Ча-а-а-а-а-а-йлд…» — сердце ухало в нижний отдел живота, на глаза наворачивались слезы, и хотелось орать вместе с Гилланом так, чтобы услышали в окрестных домах, проснулись глупые люди и вняли истинному блаженству настоящего рока. Конечно, услышать что-то вразумительное при таком приеме обычно не представлялось возможным. Непричастный человек другого поколения слышал лишь треск и раздражающие звуки, но как он был глух! Льющееся блаженство для молодого человека было, в этот момент дороже всего на свете. Волшебные звуки музыки надолго оставались в памяти и многие, по прошествии времени услышав старые хиты, разочарованно удивлялись, обнаруживая досадное несоответствие воспоминаниям. А все было до удивления просто – воображение дорисовывало еле слышную музыкальную картину своими мазками и подробностями, создавая в голове законченный шедевр. Глядя на своих сыновей и сравнивая их восприятие музыки со своим тогдашним, я иногда думаю, что технический прогресс, безусловно необходимый, несет в себе еще один отрицательный момент – он парализует воображение. Слишком уж все получается рафинированным. Уходит трепет трудно достающегося общения с прекрасным. Уж больно легко все достается, без приложения каких либо усилий и, как следствие воспринимается обыденно. Я имею в виду повседневную жизнь, а не живое общение. Походы в картинную галерею, в театр, на концерт остаются бесценными на все времена. До сих пор я храню в шкафу сломанную, двухдорожечную Комету со стопкой осыпавшихся бобин, не решаясь ни починить ее, ни выбросить. Пусть уж моим воспоминаниям ничто не помешает, и они будут волновать меня, как прежде.