Слезы Мичурина

Любимым живописным полотном россиян
продолжает оставаться картина
«Явление Христа медведю» художника Иванова.
По материалам соцопросов и данным переписи населения

В сумерках студент К. целенаправленно шел в зарешеченный сад биофака нарвать себе груш на ужин. К. знал, что сад юных мичуринцев охраняла стая собак-вырожденцев, хотя до сих пор можно было догадаться, что первыми сторожами были русские борзые.
К. подошел к месту, где удобно было перелезать через забор, огляделся, прислушался – лая ни где не было слышно. К. благополучно пробрался в сад и направился к плантациям грушевых деревьев. Вернее, это были не просто груши, а гибриды – груши и банана. Так как бананы – это трава, то деревья превратились в кустарники, правда, с очень крепкими и толстыми ветвями. Плоды имели запах и цвет лимонадного напитка «Дюшес», но их необходимо было чистить. После того, как шкурки счищались, плод имел запах вяленых бананов, а вкус печеной картошки, кстати, по питательности плоды не уступали последней.
В саду юных мичуринцев фонари не светили, поэтому там можно было наблюдать точку перехода – сиреневые сумерки, когда нисвет-нитма. Сейчас стояли как раз такие.
Студент К. подошел к плантации, достал из кармана шуршащий пакет и принялся рвать груши, опуская тяжелые ветви кустарника почти до земли. Из-за шуршащего пакета, край которого он держал во рту, чтобы обеими руками можно было работать, К. не заметил, что он не один сегодня решил полакомиться грушами. Компанию составлял Медведь. Вчера вечером биофаковский вивариум в 126 раз разгромили «благодетели» — защитники живой природы. После подобных мероприятий Медведь обычно просто и безобидно гулял два-три дня, в зависимости от погоды и иных обстоятельств, а потом возвращался на место, как и большинство других животных.
Совсем близко от грушевой плантации послышался радостный лай и треск. В мгновение ока Медведь и студент К., не чуя под собой ног из-за страха, оказались сидящими на одной ветке ближайшего дерева. Стая борзых вырожденцев окружила дерево, собаки скакали, угрожающе рычали, некоторые из них подпрыгивали, пытаясь ухватить захваченных в врасплох браконьеров. Хотя со стороны казалось, что стая собак просто играет между собой.
Как всегда, неожиданно на небе появилась полная Луна, как обычно, сразу во всей красе. Она отстранено распространяла свой неземной свет на сад гибридов и не только.
Собаки-вырожденцы затихли, часть из них прилегла, другая просто присела. И все смотрели на Луну, а она ни на кого конкретно вроде бы не смотрела.
— Успокоились террористы, — дружелюбно сказал Медведь, протягивая лохматую лапу студенту К. – Медведь, — продолжил он, тряся руку К., которому лунный загар в этот момент был необычайно к лицу. – У тебя остались груши в пакете? Может, полакомимся?
Таким образом, вечерняя трапеза студента К. началась немного раньше обычного.
Через двадцать минут, прикончив груши, новые приятели в тишине, покое и лунном свете начали диалог.
— Медведь, а ты боишься смерти? — спросил студент К.
— Нет, с вашей человечьей точки зрения, — отвечал Медведь. — Я ее всегда чую, ее присутствие на определенной дистанции, и знаю, что почую ее приближение. Хотя вот тут-то и есть самый сложный вопрос: ее приближение или мое приближение к ней?
— То есть, идешь ли ты дорогой от смерти или к смерти? – уточнил К.
— Да, можно и так это выразить, — рассудил Медведь.
— Ну вот, и ты сводишь все к точке, точке отчета, — с досадой обронил К. – Но ведь всем известно, вернее, нам людям известно еще со школы, что нет определения точке.
Медведь ответил молчанием.
— В аксиомах, то есть просто договоренностях… Ну, как будто спорили-спорили, а потом остановились, пожали друг другу руки и разошлись без всяких экивоков, — с жаром продолжал студент К. – Так вот, точка определяется через пересечение двух прямых, прямая как пересечение двух плоскостей, плоскость как пресечение двух пространств, ну и… так далее, до бесконечности.
— Трехмерных евклидовых пространств, — дополнил Медведь, — А ты знаешь, что смерти нет для тех, кто размножается делением.
— Так значит, клонирование можно рассматривать как путь к бессмертию, что ли?
— Здесь опять-таки встает вопрос о том, что целое не равно сумме частей.
— И еще кирпич, — кивнул К., усмехнувшись.
— Какой кирпич?
— Да я про тех, кто размножается делением. Частной, индивидуальной что ли, смерти для них вроде и нет, как ты говоришь. А как же при этом быть с так называемым несчастным случаем, катаклизмой? Наступит на бациллу кто-нибудь, засуха там или еще что-нибудь в этом роде.
— М-да…
— А ты в курсе, что последняя работа Мичурина уже после революции называлась «Персик в Тамбовской губернии», по-моему?
— И как, удачно?
— Нет. Хотя…
Медведю и студенту К. стало грустно-грустно.
— Хотя… Из всех профессий по статистике селекционеры живут дольше других.
Вожак собачьей стаи тихо завыл, глядя на Луну. Накопившиеся у него вопросы к небесному светилу хором подхватили все окружавшие его живые существа.

В темной липовой аллее за химфаком стоял молодой эксгибиционист. Он прождал сатисфакции уже более часа, но его будто бы не замечали редкие случайные прохожие. Единственная реакция, которую он вызвал в этот вечер, была фраза, брошенная парочкой хохочущих студенток: «А шли бы Вы лучше работать в стриптиз».
Когда Луна осветила бликами липовую аллею, он было обрадовался. Но сейчас… этот вой. Ему то же захотелось немного повыть. Но он запахнул куртку, подтянул штаны, и пошел к памятнику основателю университета. Это, конечно, было рискованно.
Памятник основателю стоял задом к университету, а передом к заводу ЖБЗ (железобетонных изделий). Основатель держал в руке подписанный императрицей указ-свиток, рука была опущена ниже пояса. Такая поза всегда рискованна для монументального запечатления.
Луна сопровождала молодого эксгибициониста к памятнику. Вид основателя с боку приободрил его.
Он подошел к памятнику, осмотрелся по сторонам, но никого из прохожих, праздно гуляющих не было видно. Он со злостью посмотрел в лицо основателю, раскинул руки в стороны, как бы становясь в позу немого вопроса. Но в этот момент зажглась подсветка здания университета. Над головой основателя запылал то ли пшеничный, то ли кукурузный, то ли, из пока еще не виданных на Земле, злаковых колос, кончающий верхушку центральной башни главного здания. Молодого эксгибициониста пронзило жгучее желание, которое было сильнее потребности в удовлетворении физиологических надобностей. Ему до жути захотелось увидеть памятник самому себе при жизни.

Аспирантка Л. сидела на подоконнике открытого окна узкой комнатки с очень высокими потолками в главном здании университета, которое по большей части представляло собой общагу. Она физически ощущала несоразмерность внутреннего объема помещения и внешних просторов, которые можно было созерцать, выставившись из окна.
Думая о персональном бессмертии, аспирантка Л. писала стихи о любви. Но они чего-то не писались.
Л. взяла пакетик семечек. Упаковка была затейливой, кроме рисунков и надписей, к пакетику была приклеена полоска, отодрав которую, можно было прочитать либо народные афоризмы, либо короткие анекдоты.
Л. аккуратно дернула за один из приклеенных краев полоски, отогнула ее и прочитала: «Решил жить вечно. Пока получается».
Л. распечатала пакетик с семечками и начала щелкать плоды подсолнечника, выплевывая очистки прямо в открытое окно, но не прицельно, а так… При этом она приговаривала про себя: «Грин пис», будто бы извиняясь и снимая с себя всякую ответственность.