Девять дней

Лелик жил в квартире напротив. Он жил один, хотя, судя по всему, родственников имел много. Звали его, в общем-то, Леонидом, но все его дружки, вездесущие пьяницы, каких полно в любом нормальном доме, называли его Леликом, ну и мы, приличные соседи, так же вслед за ними. Он был уже не молод, хотя и не стар. Знаете, есть такие женщины, их называют женщинами неопределенного возраста. Так вот, мужчины такие тоже бывают. И Лелик был как раз из их числа. Жил он тихо, где работал – неизвестно. Любил выпить, прицепиться к кому-нибудь с пьяными разговорчиками. Но драк и скандалов не устраивал. Короче, сосед, как сосед. Был. Пока не умер девять дней назад.
Я была очень удивлена, когда узнала об этом. Говорили, он умер от какой-то болезни, но мне, если честно, трудно было даже представить, что Лелик мог быть чем-то болен. Родственники его похоронили, без всякой пышности, конечно, но все сделали, как положено в таких случаях, оплакали, устроили поминки. Меня тогда тоже пригласили, как ближайшую соседку, но я не пошла, была занята по работе, пришлось культурно отказаться. Но на этот раз, когда собрались на девять дней, проигнорировать приглашение я уже не смогла, все-таки столько лет на одной площадке.

Меня усадили на длинную лавку, искусно сооруженную из досок и табуретов, за большим столом с разнообразными закусками и множеством спиртного. Людей собралось на удивление много. Все они хорошо знали Лелика, кто по работе, кто по соседству, как я, кто по родственным связям, а кто просто по пьяной лавочке. Многим он помогал, со многими дружил. И, конечно, все они не упустили возможности еще раз с ним попрощаться. А заодно неплохо покушать и выпить, как говорится, на халяву. Две сестрички умершего, женщины далеко не первой молодости с кружевными черными косынками поверх седых волос, заботливо подносили блюда и предлагали народу не стесняться и кушать побольше. Хотя этого можно было и не предлагать, народ стесняться и не думал. А с каждой выпитой рюмкой закуска исчезала все быстрее.
Вначале я чувствовала себя не очень уютно среди этой разношерстной компании. Но по мере того, как народ все больше и больше раскрепощался, мне тоже становилось лучше. Я молча закусывала и с интересом слушала рассказы друзей о Лелике, которые естественно сводились к тому, каким распрекрасным он был человеком, каким преданным другом, внимательным братом, сознательным работником и все в этом духе. Сестрички красочно описывали на удивление богатые событиями детство и юность своего безвременно ушедшего брата. Периодически рассказы прерывались тостами за упокой, затем продолжались более активно и громко.
Короче, поминки, как поминки. Как говорится, стандартный вариант.
Рядом со мной за столом угрюмо сидела Клавка, соседка со второго подъезда. Я раньше часто видела ее в компании Лелика. Она захаживала к нему, вместе с ним выпивала, иногда оставалась ночевать. Насколько я могла судить со стороны, Лелик был ее так называемым бой-френдом. И вот теперь эта «овдовевшая» особа сидела слева от меня, подперев рукой давно не мытую голову. Честно говоря, особой симпатии она не вызывала. Она все время почему-то молчала, что было ей совсем не свойственно в обычной жизни. Она только пила, немного закусывала и периодически глубоко со стоном вздыхала, так, как будто ей не хватает воздуха.
Постепенно шумная компания разделилась на несколько громко дискутирующих компашек, и слушать кого-то одного становилось все труднее. Я тихонько ела, понимая, что пора сматываться. Но никто еще не собирался расходиться. А уйти одной было бы неудобно. Взяв очередную миску с салатом, я повернулась к своей молчаливой соседке:
— Положить Вам салатик?
— Ох-х! — Громко выдохнула Клавка, — ну, положи, положи…
Я ей положила, и она стала грустно ковырять его вилкой, превращая в безликое месиво. А потом с протяжным вздохом повернулась ко мне и медленно хрипло заговорила, видимо распознав во мне свободные уши.
— Эх-х, Мариночка! А мне Лелик каждую ночь снится. Все зовет меня, все зовет. Все просит, чтобы я с ним пошла, а мне так страшно, так страшно…
Я чуть не поперхнулась. Предательский холодок пробежал по спине, потом по ногам и застрял где-то в коленках. С детства бабушка мне говорила, что если покойник снится, то это не к добру, тем более, если зовет во сне. А уж пойти с ним – так еще хуже, чуть ли не к смерти.
— А вы что ему отвечаете во сне? – невнятно пробормотала я с набитым ртом, повернувшись к Клавке.
— А что я отвечу? Я ж говорю, страшно мне.… А сегодня ночью он опять снился. Только уже не звал, а как схватил меня, как потащил за собой. Руки холоднющие! А лицо страшное такое, злое, как будто я ему что плохое сделала. Еле вырвалась, проснулась среди ночи, вся потная, дрожу. Так уж и не заснула больше…
Я почувствовала, как от накатившегося внезапно страха у меня перехватило дыхание, а в животе все сжалось в горячий тугой комок. Я механически прожевала салат и с трудом проглотила. Ну, Клавка! Ну и надо же тебе было такое сказать?
— А это все потому, милая моя, — вмешалась в разговор Зинаида Петровна с третьего этажа, — что ты его привораживала.
— Кого это я привораживала? Что это Вы несете такое? – завозмущалась в голос Клавка, перестав на время охать.
— А то и несу. Сама видела твою фотографию у него под дверью.
— Да… и я тоже видела… — откашлялась я, вспомнив, как однажды действительно чуть не наступила на небольшую черно-белую фотографию около двери Лелика, когда утром неслась на работу. Хотела поднять ее, но потом подумала: зачем? Так и пробежала мимо, успев лишь разглядеть на фото Клавкину физиономию с непомерно огромной старомодной прической.
— Вот, вот. Я и говорю, что привораживала.
И Зинаида Петровна снова молча уткнулась в свою тарелку. Эта старушка — божий одуванчик была завсегдатаем лавочных посиделок и, как водится, все обо всех знала. Сейчас она сидела напротив Клавки и видимо случайно услышала наш разговор. А услышав, как и полагается божьему одуванчику, незамедлительно в него вступила.
— А что это за приворот такой? – не удержавшись, полюбопытствовала я, понимая, что ничего из пищи в меня, скорее всего уже не войдет.
— У-у, милая. Лучше тебе этого не знать, а то еще сама глупостей наделаешь.
— Так, а какое отношение это имеет ко сну?
— Самое прямое, Мариночка, — начала вещать Зинаида Петровна голосом специалиста по паронормальным явлениям, — мне про этот приворот моя мама говорила когда-то, Она во всем этом хорошо разбиралась. Это один из самых сильных приворотов, не каждый сможет его сделать, очень мало у кого получается. Но он и один из самых опасных.
— Да? И чем же он так опасен?
— Опасен чем? Да тем, что если его действительно хорошая ворожея делает, он людей друг к другу крепко-накрепко привязывает. А мы же, бабы, знаешь, какие дуры. Думаем, что именно этого нам и нужно. Привязать к себе любимого накрепко, чтобы он на других и не смотрел, а оно потом… выходит боком все это… ай… — и Зинаида Петровна многозначительно замолчала, поглядывая искоса на притихшую Клавку.
А Клавка слушала наш разговор, все так же подперев голову рукой, и нервно обводя рукояткой вилки узоры на клеенчатой скатерти. Вид у нее был, честно говоря, не лучше, чем у Лелика в день похорон.
— Ну, — простонала она в конце концов, — и что теперь-то?
— Что, что. А то, что не отпустит он тебя теперь, Клава.
Не помню, как мне удалось тогда уйти. Вроде бы кто-то из мужчин пошел на лестничную клетку покурить. А я – за ними, под шумок. Домой я вернулась вся сама не своя. Я всегда жутко боялась всяких таких вот историй про покойников, да про колдовство. Я включила телевизор, чтобы отвлечь себя от глупых мыслей атаковавших мою несчастную голову, улеглась его смотреть, накрывшись по самый подбородок толстым пледом. Из квартиры напротив допоздна еще доносились пьяные голоса.

Клава умерла через неделю. Ночью. Просто уснула и не проснулась больше. Во дворе одни говорили, что от сердечного приступа, другие – что с перепою. Да, в общем, какая теперь разница.
Меня на поминки не пригласили. Да я и не пошла бы.

17.04.2003г.