«На сороковой день человеческая душа теряет связь с внешним миром. Особое церковное поминовение усопших на девятый день после смерти связано с тем, что до этого времени душе показывали красоты рая. Только после девятого дня ей показываются мучения и ужасы ада — прежде чем на сороковой день для нее будет назначено место, где она будет ожидать воскресения мертвых и Страшного Суда…»
Он умер…. Это событие заставило меня подробно и мучительно вспоминать его гостеприимный дом, наполненный радостью, детскими играми и шумными чаепитиями на веранде. В его доме пахло яблоками, а уж, сколько летом там собиралось родственников: братьев, сестёр, малолетних племянников и племянниц. Одной из племянниц была я….
…Не в первый раз он подкарауливал меня одну то у озера, то у крыльца, где я любила возиться с его лохматой собакой. Всё бы ничего, но меня начинали тяготить его мутные разговоры, от которых мне становилось не по себе. Странные повествования его о том, как были и как будут, счастливы его любимые женщины, вызывали во мне ощущения погружения в густую патоку…. Каждый раз я старалась ретироваться как можно быстрее, чувствуя как он провожает меня взглядом.… Однажды рано утром просыпаясь, я почувствовала, что что-то не так, тёмный силуэт на фоне окна заслонял солнечный свет. Что-то подсказывало мне, что лучше не спешить просыпаться, хотя мои усилия оказались напрасными. Приоткрыв глаза, я встретила взгляд, который заставил меня сесть на кровати и натянуть своё одеяло до подбородка. Моё пробуждение его нисколько не смутило, он только ещё удобнее устроился в кресле качалке, стоявшей рядом с моей кроватью. Начался его обычный разговор о таинствах любви, но голос его становился всё глуше и ниже…. Его и без того хищная внешность стала выглядеть еще более угрожающе. Глаза его прозрачные, бледно-голубые и холодные, на фоне черных кудрявых волос с проседью всегда выглядели инопланетными, теперь же мне казалось, что я вижу в них какой-то люминесцентный блеск как у животного в темноте. Орлиный нос показался мне острым загнутым крючком. Казалось, уши его ещё плотнее прижались к голове и, если бы в этот момент из его утробы раздался вой, а из приоткрытого рта потекли слюни и выросли клыки это бы меня уже не удивило. Удивительно было то, что я перестала ощущать саму себя, как будто всю меня до самых кончиков волос парализовало каким-то ледяным бездействием. Я как будто смотрела на всё со стороны и не могла пошевелить даже мизинцем….
— Давай, — продолжил он,- Тебе понравиться! Я слегка… я поиграю с тобой…. Тебе ведь хочется! Я вижу. Что у нас тут?
Я безмолвно смотрела, как он распахнул мою рубашку и потормошил розовый сосок моей маленькой груди. Не встретив сопротивления, он подхватил меня на руки и, прижав к стенке своими руками, как змеями стал ползать по моему телу….
— Ты ведь хочешь,- зашипел он, впиваясь своим стеклянным взглядом в мои глаза.
-Я не хочу, — сказала я и не узнала своего голоса. Это был голос замороженного корнеплода, а не человека. Секунды, а может вечность, мы стояли, глядя, друг другу в глаза…. Мне показалось, что я превратилась в сосульку, и только глазам было горячо от пристального поединка наших зрачков.
-Я не хочу,- повторила я.
Он, молча с презрительной усмешкой, отшатнулся от меня и плюхнулся обратно в кресло.
-Конечно, что ты можешь в этом понимать, ты ещё зелёная,- сказал он разочарованным голосом. В глубине дома послышался шум открывающихся дверей. Дом просыпался.
-Всё равно бы не успели,- констатировал он и, не глядя на меня, вышел из комнаты.
Не веря своему счастью, я в бешеном темпе оделась и стала собирать свои вещи….
…Прошло немало лет с того дня. Стоит ли вспоминать о том, как я избегала встреч с ним все эти годы. Стоит ли вспоминать его попытки увидеть меня. Ни одна живая душа не знала об этом инциденте. Никто не понимал моей странной дикости и неприязни к своему родственнику, да мне это было и не важно…
Он умер…. Я не пошла ни на похороны, ни на поминки. Хотя на душе моей скреблись кошки, я старалась не думать о том, что произошло, суеверно отсчитывая дни: девятый, сороковой…. В эти дни меня мучила бессонница и тревога. На сороковой день после его смерти мне стало легче. Мне казалось что я, наконец, расстанусь со своими страхами и со своей ненавистью. Отпущу свои чувства, прощу его.
Я думала, что не умею ненавидеть,
Что я прощу его как мать сыра — земля,
Не сможет он теперь меня обидеть,
Его ты судишь – Истинный Судья,
Прости его за все мои обиды,
За ужас птички маленькой в силке,
За всех и за меня, его прости ты
И помоги простить его и мне…
C таким благостным настроением я наконец-то заснула в эту ночь…
…Но, повернув голову на подушке, я встретила звериный блеск его глаз. Его губы расползлись в кривой усмешке, обнажая хищные зубы, руки-змеи потянулись ко мне…. Я почувствовала знакомый парализующий холод.
-Ну что продолжим? – услышала я злорадный шепот,- Я скучал.
-Тебя нет,- крикнула я и не услышала свой голос,- Ты мёртв! Не прикасайся ко мне!… Никогда!!!…. Ни за что!!!
Я пыталась сдвинуть с места своё парализованное тело и не могла….
-Глупая дурочка, – заскрипел его голос,- Ты думаешь таких, как я, больше нет? Думаешь, с моей смертью ты от меня избавишься?
Он засмеялся громким каркающим смехом и схватив мои руки за запястья стал заламывать их, приближая ко мне своё лицо всё ближе и ближе…
…Очнулась я оттого, что колотила кулаками по стенке и кричала. По щекам текли слёзы, а сердце бешено билось…. За окном алел рассвет…. Такие же алые отпечатки как браслеты красовались на моих запястьях….
— Вот и попрощались,- вырвалось у меня.
Я ещё долго отогревалась в лучах утреннего солнца.
P.S. Больше я его не видела….