Утро

…
«Солнце встало на севере. Руки Эрнесто потянулись к костру. Занудный звон комара назойливо повторялся, мошка зачем-то подбиралась к самому уху…»
Будильник исправно выполнял свою работу. Василий Аркадьевич проснулся во время, подошел к окну, раздвинул шторы и посмотрел на небо. В предрассветных сумерках ярко светила Луна.
«Интересно, — задумался Василий Аркадьевич, — в какой стороне света восходит Луна. Похоже, что где ей захочется, и когда… время от времени даже днем. Сегодня надо выяснить, а то еще Егорка спросит. Странно, почему Эрнесто? Поменьше бы переключать каналы перед сном».
Василий Аркадьевич как-то бодро зевнул, потянулся, посмотрел на свои кулаки и опять задумался. Где-то он читал о том, что для правильного сна нужно ориентировать тело то ли по меридианам, то ли по земным параллелям, а может ложиться головой на восход.
«А где тут у нас восток?», – спросил сам себя Василий Аркадьевич. И выглянул в окно с надеждой определить по оттенкам неба, где же собирается взойти Солнце. Небо было однотонным. «Это из-за фонарей», — как-то раздраженно решил он. И злясь на лампочки, стал рассматривать улицу во всех подробностях, разглядеть которые позволял электрический свет.
Из-за угла дома напротив появился одинокий прохожий, он шел быстро, но без суеты, равномерно, как-то профессионально быстро. «Кто это может быть в такую рань», — заинтересовался Василий Аркадьевич, провожая взглядом молодого человека с большой сумкой через плечо.
«Это спешит почтальон, — с некоторым удивлением заключил Василий Аркадьевич. – Неужели люди до сих пор пишут письма…» Он попытался вспомнить, когда он в последний раз сам писал письмо или получал от кого-нибудь послание в конверте. На ум пришли давние воспоминания пионерского лагеря. «М-да, — прокряхтел Василий Аркадьевич, — завтра возвращаются Люська с сыном, и ведь даже открытку мне с курортов не начирикали, одно мыло.». Он по-детски надул губы, скосил брови у переносицы, и с живописной тоской посмотрел вслед быстро удаляющемуся прохожему.

…
Гера не выспался, поэтому, получив и разобрав свою порцию корреспонденции, двигался автоматически. Хорошо, что он, подрабатывая почтальоном уже два месяца, выработал навык, что пока позволяло ему не сбиться с нужного пути. С прошлого вечера в голове у Геры вертелся один и тот же вопрос – идти или не идти на свидание в «реале». На утро его мыслительный процесс завис.
Гера крутил виртуальный роман уже более трех месяцев, и сегодня в 18-30 предстоял реальный контакт. Проблема состояла в том, что письменная речь Геры отличалась от устной, как Луна и Солнце. Нет, он не заикался, имел удивительно приятную внешность, но был угрюм и молчалив. Гера признавал за собой подобные черты, но они не доставляли ему беспокойства до вчерашнего вечера, когда он пошел умыться перед сном. Немного порепетировав перед зеркалом в ванной, каким образом он взглянет на незнакомку, он остался довольным своим отражением. Затем, набив рот зубной пастой, так и застыл, всунув щетку за щеку. «А что мне сказать, как я начну…Какое первое слово? – вопрос лихорадочно завертелся в мыслях Геры, — Вообще не ходить – нет, я не трус. Может, просто не говорить, прикинуться немым, но слышащим», — на этой фразе Гера подавился зубной пастой. Он опять решил не выходить в реал, но через две минуты он понял, что не может отказаться от соблазна увидеть незнакомку — первую собеседницу, образ-мираж которой, мастерски описанный ею во множестве выразительных частных деталей, юноше очень-очень захотелось сличить с живым его носителем.
На утро Гера не проснулся умудренным. Как сомнамбула он пришел на почту, молча получил письма, и зашагал на свой участок района: когда он опускал левую ногу — в мыслях звучало «не идти», следующий шаг призывал к обратному. Резкий порыв встречного ветра заставил его повернуться и двигаться спиной вперед. Вдруг он увидел, что через дорогу перебежала кошка. «Не идти! — воскликнул Гера, продолжая медленно пятиться. – Стоп – кошка ведь должна была быть сзади меня, то есть я как бы не должен был ее увидеть».
Вихрь мыслимых и немыслимых сомнений, уже достаточно опутавший внутреннюю решимость Геры пойти на свидание, остановился. Гера физически ощутил внутреннюю пустоту – до звона в ушах. Сильный порыв ветра подтолкнул его в спину. Восстановив пошатнувшееся равновесие, Гера поднял глаза к небу, где свет от фонарных столбов мешал распознать ожидаемую картину. Гера закрыл глаза. «Когда мы поднимаем голову, небо пеленает взгляд Зажмуримся, и станет ясно, где нас нет…»**, — прозвучала разом запомнившаяся, но какая-то неопознанная фраза, процитированная из кого-то в ответах желанной письменно знакомой незнакомки.
Ремень сумки почтальона сполз с плеча, Гера успел подхватить ее, но несколько посланий в конвертах выскользнули, и, влекомые резкими порывами ветра, планировали в ближайшую лужу. В мгновение ока Гера пружинистым рывком, прижимая сумку локтем, схватил уже слегка влажные два письма. Несколько раз встряхнул их. Развернулся и зашагал по своему привычному маршруту, широко махая рукой с подмокшими письмами. На лице у Геры блуждала какая-то блаженная улыбка. Он решил написать девушке реальное, а не электронное письмо и сразу при встрече вручить его, таким образом преодолевая, возможную, а, скорее всего, вполне вероятную собственную, да и вообще — обоюдную неуютную неловкость.
Гера свернул по направлению к белеющей высотке. И, подходя к первому подъезду, несколько жильцов которого сегодня должны будут получить письма, почтальона облаяла мелкая гладкошерстная собачонка. Хозяин домашнего животного держал его на поводке, и с какой-то нарочитой учтивостью и поклонами долго извинялся вслед почтальону.

…
«Как же тебе не стыдно, Хемингуэй, не воспитанный дрянной мальчишка, прекрати лаять срочно, ты же испугал юношу», — привычно назидательно, но ласково бормотал коренастый мужчина средних лет, грозя коротким, но холеным указательным пальцем своему черному, лощено блестящему французскому бульдогу. Собачонка, исполнив свой «служебный» долг, быстро виляя обрубком хвоста, радостно заглядывала в глаза хозяину, пытаясь лизнуть ритмично колеблющуюся кисть руки.
«Ох, ну вот и дождались мы сегодня, и на нашей улице сегодня праздник, правда, Гуша. А, Гуша?», — говорил мужчина, медленно двигаясь со своим четвероногим другом к игровой площадке детского садика.
Валерий Кириллович пребывал в состоянии приятном во всех отношениях, предвкушая реализацию своей индивидуальной особенной услады. Отмычкой открывая почтовые ящики в своем подъезде, он доставал чужие письма. Затем он бережно, трепетно и аккуратно нес их к себе домой, где и ароматизировал специальным составом, самостоятельно и заблаговременно приготовленным на основе собачьей мочи. Методика была отработана до мельчайших подробностей — письма не расклеивались, не мялись, а возвращались точно по адресу в тот же день.
«Свидетельствую: небо еще чутко. Появится и прекрасная лента Бесконечно обвиваясь вокруг абстрактных и естественных красот О друзья мои, закроем глаза…»*, — со спокойным вдохновением, с толком и расстановкой продекламировал Валерий Кириллович, остановившись, широко расставив руки и направляя слова куда-то вверх. Его четвероногий спутник на мгновение отвлекся от своих естественных нужд, и, вильнув два-три раза тем, что осталось от хвоста, с силой потянул хозяина к детской беседке. Однако на полпути свернул к качелям.
«Пойдем домой», — серьезно и сосредоточенно сказал Валерий Кириллович собачонке, и парочка направилась в сторону белой высотки медленным степенным шагом — такой походкой люди возвращаются после бани.
Преодолевая единственный лестничный проход на пути от двери подъезда к стене, на которой были приколочены ряды почтовых ящиков, Валерий Кириллович осенял себя крестными знамениями, будто сообразуясь с ритмом подъема по ступенькам. И, достигнув ровной горизонтальной поверхности, он, не останавливаясь, чтобы немного передохнуть, в том же темпе продолжал медленно двигаться вдоль рядов ячеек для писем.
Проходя вдоль стены с почтовыми ящиками, он два раз кивнул головой. Остановился в углу, достал тонкие лайковые перчатки, со сноровкой и элегантностью, удивительной для обладателя пухлых кистей с короткими пальцами, ловко натянул их на руки. Вынул связку отмычек из объемистого накладного кармана длинного пальто. Подошел к ящику, через дырочки которого белело послание, без суеты и достаточно быстро открыл его. Извлек небольшой прямоугольник из плотной бумаги, в один момент пробежал его глазами – это было уведомление о вручении и т.д.
«Вот, Гушечка,» — задушевно обратился он к своему четвероногому сообщнику, показывая заказную почтовую бумагу, затем бережно перенес ее в карман. Спокойно подошел к следующему почтовому ящику, так же легко и ловко открыл его. Достал письмо. Резкий звон грохнувшейся об пол связки ключей, заставил собачонку взвизгнуть и прижаться к ноге Валерия Кирилловича.
Затем дверь подъезда открылась, и бульдог отчаянно заголосил на вошедшую жилицу дома. Когда она стремительной походкой проскользнула мимо мужчины с собачкой, Гуша, предусмотрительно забежав за хозяина, просунул морду между его ног и продолжал громким лаем оповещать Валерия Кирилловича о случайной прохожей, которая уже легко взбегала по лестничному пролету, ведущему к лифту.
Большая капля соленой слезной жидкости упала на конверт, который Валерий Кириллович держал перед собой руками в лайковых перчатках. Он закрыл глаза и понес письмо к лицу. Приставив конверт к кончику носа, глубоко и шумно втянул воздух, пытаясь вдохнуть через почтовое отправление. Это было письмо, адресованное ему самому. Оказывается: сегодня он вскрыл собственный почтовый ящик. Задерживая дыхание, не открывая глаз, Валерий Кириллович осторожно положил конверт в карман, и стал наклоняться, чтобы нащупать упавшую связку отмычек. Собачонок с резким визгом рванулся в сторону, дернув руку хозяина, на запястье которой висела петля от поводка.
Глаза Валерия Кирилловича открылись, и сквозь слезную завесу он увидел оранжевый шар, быстро приближающийся к его голове. В ужасе он отпрянул и, не разбирая дороги, бросился прочь из подъезда.

…
Оксана суетливо подбирала раскатившиеся апельсины. Судорожно хватая яркие цитрусовые плоды, вывалившиеся из все-таки прорвавшегося пакета и локализовавшиеся вдоль всего пути ведущего к входной в подъезд двери, она с нарастающим раздражением думала о необходимости устройства вечернего празднества по причине собственного дня рождения. Двери вызванного лифта открылись, Оксана махнула рукой на оставшиеся валяться апельсины и побежала в кабинку.
Она поднималась на свой этаж в замкнутом пространстве лифта, и в голове в очередной раз прокручивалась фраза, вычитанная накануне в одной ненавязчиво неназидательной брошюре: «Осознанное намерение убивает желанье».
Сегодня она специально встала почти на два с половиной часа раньше обычного, чтобы сходить в круглосуточный супермаркет и купить большую часть необходимых продуктов. Да, и еще: она намеревалась успеть заготовить ряд обязательных блюд перед уходом на работу.
Уже со злостью Оксана претерпевала неудобства при открывании двери в квартиру, удерживая многочисленные пакеты с компонентами будущих праздничных угощений. Она прошла на кухню и свалила разом все авоськи на стол, села рядом на табуретку. Один из апельсинов опять выкатился из щели в прорванном пакете и свалился на пол. Оксана рывком подняла его и при этом так сжала, что через поры апельсиновой цедры пахучая струйка ударила прямо в глаз. Оксана сжалась от боли и побежала в ванную, чтобы промыть важный орган.
Перекошенное отражение собственного лица в зеркале ванной комнаты с плотно сморщенными веками воспаленного глаза, заставило ее издать звук, подобный тому, будто бы она собиралась смеяться на слог «гы». Умываясь прохладной водой, Оксана вспомнила фразу из фильма, конечно же, про любовь, где герой сообщает героине: «Я хочу посмотреть на Ваше лицо, когда Вы едите лимон».
Кинокартину она посмотрела на прошлой неделе вместе с новым знакомым, который, как Оксана для себя решила, ведет себя как ухажер, у которого естественно есть собственный проверенный план, какой-то стандарт. И ее пока что забавляло ощущение предсказуемости действий приятеля в предвкушении собственной непредсказуемости.
Ощупывая влажными пальцами беспокоивший ее глаз, Оксана вернулась на кухню, включила приемник, настроенный на волну музыкального радио, и начала разбирать продукты, пританцовывая в такт транслируемой песенки.
Популярная композиция плавно перетекла в другую, что-то щемяще знакомое послышалось из транзистора и заставило виновницу будущего торжественного застолья, как в замедленной съемке, опять сесть на табуретку. Воздух преобразовывался в густой эфир, Оксану обволакивала сфера несбывшихся неосуществленных личных планов: «Мы бросимся в юдоль слез И даже лебеди однажды перестанут отвечать нам На обратном пути к идеальным формам…»*.
Она неподвижно сидела в пол-оборота к окну, через которое смело пробивались первые лучи восходящего Солнца. Голова ее медленно клонилась вниз к коленям, плечи все больше ссутуливались, будто она хотела соединить их, укрыв голову и грудную клетку. Но все ее тело властно распрямила каменная скованность.
Она встала и подошла к окну, решительно и медленно, будто преодолевая чье-то неосязаемое сопротивление, открыла форточку. Группа ребятишек шумно резвилась на детской площадке, изображая человечков с пропеллерами за спиной. «Он улетел, но обещал вернуться … Милый, милый…», — прошептала Оксана. По радио объявили о начале рекламной паузы.