Девять дней

Лелик жил в квартире напротив. Он жил один, хотя, судя по всему, родственников имел много. Звали его, в общем-то, Леонидом, но все его дружки, вездесущие пьяницы, каких полно в любом нормальном доме, называли его Леликом. Ну и мы, приличные соседи, так же вслед за ними. Он был уже не молод, хотя и не стар. Знаете, есть такие женщины, их называют женщинами неопределенного возраста. Так вот, мужчины такие тоже бывают. И Лелик был как раз из их числа. Жил он тихо, где работал – неизвестно. Любил выпить, прицепиться к кому-нибудь с пьяными разговорчиками. Но драк и скандалов не устраивал.

Короче, сосед, как сосед. Был. Пока не умер девять дней назад.

Я, признаться, очень удивилась, когда узнала об этом. Говорили, он умер от какой-то болезни. Но мне, если честно, трудно даже представить, чтобы Лелик мог чем-то болеть.

Родственники его похоронили. Без всякой пышности, конечно, но все сделали, как положено в подобных случаях. Оплакали, устроили поминки. Меня тогда тоже пригласили, как ближайшую соседку, но я не пошла, была занята по работе. Пришлось культурно отказаться. А в этот раз, когда собрались на девять дней, проигнорировать приглашение показалось мне уже неприличным. Все-таки столько лет на одной площадке.

Меня усадили на длинную лавку, искусно сооруженную из досок и табуретов, за большим столом с разнообразными закусками и множеством спиртного. Людей собралось на удивление много. Все они хорошо знали Лелика, кто по работе, кто по соседству, как я, кто по родственным связям, а кто просто по пьяной лавочке. Многим он помогал, со многими дружил. И, разумеется, все они не упустили возможности еще раз с ним попрощаться. А заодно неплохо покушать и выпить, как говорится, на халяву. Две сестры умершего, женщины далеко не первой молодости с кружевными черными косынками поверх седых волос, заботливо подносили блюда и предлагали народу не стесняться и кушать побольше. Хотя этого можно было и не предлагать, народ стесняться и не думал. А с каждой выпитой рюмкой закуска исчезала все быстрее.

Вначале я чувствовала себя не очень уютно среди этой разношерстной компании. Но по мере того, как народ все больше и больше раскрепощался, мне тоже становилось лучше. Я молча закусывала и с интересом слушала рассказы друзей о Лелике, которые естественно сводились к тому, каким распрекрасным он был человеком, каким преданным другом, внимательным братом, сознательным работником и все в этом духе. Сестры красочно описывали на удивление богатые событиями детство и юность своего безвременно ушедшего брата. Периодически рассказы прерывались тостами за упокой, затем продолжались более активно и громко.

Короче, поминки, как поминки. Как говорится, стандартный вариант.

Рядом со мной за столом угрюмо сидела Клава, соседка со второго подъезда. Я раньше часто видела ее в компании Лелика. Она захаживала к нему, вместе с ним выпивала, иногда оставалась ночевать. Насколько я могла судить со стороны, Лелик был ее так называемым бой-френдом. И вот теперь эта «овдовевшая» особа сидела слева от меня, подперев рукой давно не мытую голову. Особой симпатии она не вызывала. Клава все время почему-то молчала, что было ей совершенно не свойственно в обычной жизни. Только пила, немного закусывала и периодически глубоко со стоном вздыхала. Так, словно ей не хватает воздуха.

Постепенно шумная компания разделилась на несколько громко дискутирующих компашек. Слушать кого-то одного становилось все труднее. Я тихонько ела, понимая, что пора сматываться. Но никто еще не собирался расходиться. А уйти одной было бы неудобно. Взяв очередную миску с салатом, я повернулась к своей молчаливой соседке:

— Положить Вам салатик?

— Ох-х! — Громко выдохнула Клавка, — ну, положи, положи…

Я положила, и она стала грустно ковырять блюдо вилкой, превращая в противное безликое месиво. Потом вдруг с протяжным вздохом повернулась ко мне и медленно с хрипотцой заговорила, видимо распознав во мне свободные уши.

— Эх-х, Мариночка! А мне Лелик каждую ночь снится. Все зовет меня, все зовет. Все просит, чтобы я с ним пошла, а мне так страшно, так страшно…

Я чуть не поперхнулась. Предательский холодок пробежал по спине, потом по ногам и застрял где-то в коленках. С детства бабушка мне говорила, что если покойник снится, то это не к добру, тем более, если зовет во сне. А уж пойти с ним – так еще хуже, чуть ли не к смерти.
— А вы что ему отвечаете во сне? – невнятно пробормотала я с набитым ртом, повернувшись к Клаве.

— А что я отвечу? Я ж говорю, страшно мне.… Сегодня ночью вот опять снился. Только уже не звал. А как схватит меня, как потащит за собой. Руки холоднющие! Лицо страшное такое, злое, как будто я ему что плохое сделала. Еле вырвалась, проснулась среди ночи, вся потная, дрожу. Так уж и не заснула больше…

От накатившегося внезапно страха у меня перехватило дыхание, а в животе все сжалось, и разжиматься явно не собиралось. Я механически прожевала салат и с трудом проглотила. Ну, Клавка! И надо же тебе было такое сказать?

— А это все потому, милая моя, — вмешалась в разговор Зинаида Петровна с третьего этажа, — что ты его привораживала.

— Кого это я привораживала? Что это Вы несете такое? – завозмущалась в голос Клавдия, перестав на время охать.

— А то и несу. Сама видела твою фотографию у него под дверью.

— Да, и я тоже… видела… — промямлила я, вспомнив, как однажды действительно чуть не наступила на небольшую черно-белую фотографию около двери Лелика, когда утром неслась на работу. Хотела поднять, но потом подумала — зачем? Так и пробежала мимо, успев лишь разглядеть на фото Клавкину физиономию с непомерно огромной старомодной прической.

— Вот, вот. Я и говорю, что привораживала.

И Зинаида Петровна снова молча уткнулась в свою тарелку.

Эта старушка — божий одуванчик была завсегдатаем лавочных посиделок. А посему, как водится, все обо всех знала. Сейчас она сидела напротив Клавы и видимо случайно услышала наш разговор. А, услышав, как и полагается нормальному божьему одуванчику, незамедлительно в него вступила.

— А что это за приворот такой? – не удержавшись, полюбопытствовала я, понимая, что ничего из пищи в меня, скорее всего уже не войдет.

— У-у, милая. Лучше тебе этого не знать, а то еще сама глупостей наделаешь.

— А какое отношение это имеет ко сну?

— Самое прямое, Мариночка, — начала вещать Зинаида Петровна голосом специалиста по паро-нормальным явлениям, — мне про этот приворот моя мама говорила когда-то, Она в таких делах хорошо разбиралась. Это один из самых сильных приворотов, не каждый сможет его проделать, очень мало, у кого получается. Но он и один из самых опасных.

— Да? И чем же он так опасен?

— Опасен чем? Да тем, что если его действительно хорошая ворожея делает, он людей друг к другу крепко-накрепко привязывает. Мы же, бабы, знаешь, какие дуры. Думаем, что именно этого нам и нужно. Привязать к себе любимого накрепко, чтобы он на других и не смотрел, а оно потом… ай… — и Зинаида Петровна многозначительно замолчала, поглядывая искоса на притихшую Клаву.

А та слушала наш разговор, все так же подперев голову рукой, и нервно обводя рукояткой вилки узоры на клеенчатой скатерти. Вид у нее был, честно говоря, не лучше, чем у Лелика в день похорон.

— Ну, — простонала она, в конце концов, — и что теперь-то?

— Что, что. А то, что не отпустит он тебя теперь, Клава.

Не помню, как мне удалось тогда уйти. Вроде бы кто-то из мужчин пошел на лестничную клетку покурить. А я – за ними, под шумок. Домой вернулась вся сама не своя. Меня всегда жутко пугали всякие такие истории про покойников, да про колдовство. Особенно рассказанные под личиной истинной правды.

Я включила телевизор, чтобы отвлечь себя от глупых мыслей атаковавших мою несчастную голову и улеглась его смотреть, накрывшись по самый подбородок толстым пледом. Из квартиры напротив допоздна еще доносились пьяные голоса.

Клава умерла через неделю. Ночью. Просто уснула и не проснулась больше. Во дворе одни говорили, что от сердечного приступа, другие – что с перепою. Да, в общем, какая теперь разница.

Меня на поминки не пригласили. Да я и не пошла бы.

17.04.2003г.