Когда он в одиночку глушил себя зельем – пропускал неделю истории, в то же время выслушивая их ежедневно: сердобольная матушка, уговаривая его учиться, превозмочь, преодолеть, находила нравоучительные, к случаю, примеры из мифов и легенд разных эпох. В мифологии она была докой.
Исторический факультет считал его заячьей душой и премудрым пискарем. Когда болезненного вида заочник толкнул его, оказавшегося «на пути», а затем брызгал нецензурным, притянув «обидчика» за воротник, Фаэтон, здоровяк двадцати трех лет, подставив одну щеку, подставил и другую. Поток разочаровался в однокурснике, приклеил оскорбительный ярлык, озлобился закулисным словом. Фаэтон видимо не реагировал, точно сознательно предпочитал быть отверженным.
Он выбрал не тот факультет, хотя возможность выбора была, на этот раз была. Мировая история не позволяла сосредоточиться на позитиве. Жгли города и героев, насиловали свободу и женщин, до смерти секли крестьян, гильотинировали царей, душили младенцев, ставили к стенке правдолюбцев, зарывали в ямы интеллигенцию и совесть. Фаэтон был исполнен скорби, видя перед собой непрерывную войну. Война была позади, война была впереди, война опоясывала. У нее было много имен, но это была одна и та же война, начавшаяся у стен Трои и с тех пор не затихающая.
Матушка прибегала в его комнату, вытянутая из сна воплями сына, трясла его за плечо. Вырванный из кошмара, он находил подушку мокрой. Сердобольная женщина, садясь на уголок кровати и поглаживая рукой мокрые щеки сына, рассказывала истории минувших дней.
– Мать, – спрашивал Фаэтон, – а бывает ли, чтобы – без палача, без мышьяка, без молний?
– Бывает, – печально улыбалась матушка, и в чем-то была права.
Истории кружили, кружилась всемирная история, кружилась воспоминания, кружились листья, снежинки, пух, оскорбления, – весь мир кружился, словно огромная, сокрытая от глаза колесница.
– Тебе бы друга, – сетовала матушка. Фаэтон молчал, а на следующая утро его подушка снова была влажной. – На учебе бы познакомился, что ли. А лучше – подружку. – И матушка сказывала истории страсти, а то и любви, которые, по неведомой причине, неизменно оканчивалась трагически. Трагически, но красиво, думала матушка. Красиво, но трагически, находил Фаэтон.
Дом больших знаний был жесток, как дети, играющие в войну. Пиф-паф, ты убит, – и никакие протесты не принимаются, убит – лежи и не встревай, когда над тобой издеваются. Университет выводил на доске карикатурного Фаэтона в подводной норке, насвистывал мотивчик о трусишке зайке сереньком, университет вешал Фаэтону на спину бумажки «я трус», «лакей» или «раб», последним будучи недалек от истины: Фаэтон был рабом прошлого.
Однако он верил в гипотетичную благость повелителя молний. Ему посчастливилось отдаться чувству, и он играл фантазиями, в которых представлял себя раненым, а ее – сестричкой-спасительницей, мать-Терезой. Фаэтон верил в возрождение человека в любви – Фаэтон признался. Сестричка выпустила пулеметную очередь смеха, отмахнувшись от поволоки острого, благостного чувства во взгляде и словах здоровяка. Престиж не позволил ей принять симпатичного ей, но всеми опозоренного мужчину. Поделившись с преданной подруженькой, она просила сохранить все в строжайшей тайне; в итоге каждая собака посмеялась над чувствами «героя».
После была сестричка со стороны, не университетская. Она спасала его физически, целуя шрамы его тела и затянувшуюся дырочку от пули близ сердца, однако заврачевать само сердце ей оказалось не под силу. Вечерами стонала сестричка, ночью кричал Фаэтон. Жаждущая стонов, но не криков, не влажной подушки, утерявшая чистоту сна, сестричка нашла себе солдатика не контуженного, флегматичного.
Фаэтон мирился с жизнью, пусть желанный мир и не был достигнут, слушал курс истории и рассказы матушки. История была жестока, легенды и мифы не отставали.
А затем в аудиторию, где курс внимал, как терзали очередных правдолюбцев, вошли декан, ректор и трое представителей военкомата. В нагнетенной торжественности майор, чья грудь переливалась солнечными бликами наград, начал речь. Разбирательства, бюрократия оттянули получение заслуженной награды; наконец крючкотворство и амбиции недовольных в прошлом, майор имеет честь опоясать голову героя заслуженным лавром. Почему здесь и сейчас? Герой бежит телефона, избегает встреч общества ветеранов.
Их было двести, там, под солнцем. Большинство – неискушенные, вчерашние мамины сыночки. Противников – матерых волков – было пять тысяч. Вчерашние дети приняли бой, не пустили матерых через перевал в Россию. Их было двести – выжил один.
Военачальник не рассказывал, как умирали наши ребята, отметил лишь, что умирали достойно, как и положено войну на Руси, правда… Он вовремя накинул на рот замок. Да и было ли что? Вроде бы, лишь вроде бы одного из наших застрелил кто-то свой. Погибший от российской пули конопатый парнишка лежал головой к России. Где доказательства, что он убегал? Возможно, в последний момент поступил приказ к отступлению. Возможно, шальная пуля. Возможно… вариантов было пять тысяч двести.
– Патриотизм – святая вещь! – закончил военачальник.
…В тот день Фаэтон стоял над обрывом у реки, глядя на черный, как сны, быстрый поток. До слуха доносились громогласные тоны приватной посиделки. Алкоголь спор на драку, но в случае опасности здоровяк Фаэтон, отдавший десять лет восточным единоборствам, Фаэтон до драки не доведет, убежит, как заяц. Он дал себе слово больше не поднимать руку на человека.
Черные, как кровь под солнцем, выси пронзались багровыми молниями, молнии неотступно стояли перед взором Фаэтона, как и история… возможно, не история даже – легенда, миф. Были ли они, эти оглушительные взрывы, крики, вопли, блики перед глазами, желтые круги, горячие пули, задача – ни шагу назад, последняя атака, были ли эти ошарашенные страхом, удивлением глаза Мишки Ярилова, товарища с пеленок, с которым посчастливилось попасть в один взвод? Были ли его глаза – или они лишь привиделись Фаэтону в те ночи, когда он кричал?
Фаэтон долго стоял на месте, опаленный молниями мифологии, истории и историй. Наконец он произнес:
– Патриотизм – святая, страшная вещь! – резким движением оторвал золотой диск и бросил его в черные, как его непрерывная война с самим собою, воды. Затем медленно двинулся куда глаза глядят – то есть в ночь. Его фигура уменьшалась, тускнела, остывала. Вскоре тьма поглотила его.