Рука касается стекла-
отдать излишество тепла,
а не согреть. (Кто думает о ближнем?)
уткнусь в стекло угрюмым червем книжным,
в надежде слабой избежать беседы
с моим коммуникабельным соседом.
Вид заоконный так хорош-
То Васнецов, то Шишкин, «Рожь».
(Вояж в Москву сродни полёту в космос;
плебейская запуганная косность,
наследственная, многовековая –
привыкла ездить только на трамвае!)
Я вижу, как огонь горит
И слышу остинатный ритм –
и оторваться никогда не поздно.
Дома просты – так птицы лепят гнёзда:
всё впрок идёт, и то – нам жить не вечно.
(Безденежье нас делает беспечней).
Не буду соблюдать примет,
которых, слава богу, нет.
Устав от зрелищ – обратимся к слову.
Мадам напротив, не стыдясь, Донцову,
я, пряча, (глупый пингвин), «Розу мира» —
мне страшно выдавать своих кумиров.
Играет память: иногда
отнимет что-то навсегда,
и вдруг вернёт – ржаной кислинкой в хлебе.
Я помню этот лес и это небо!
…Читаю долго – но пойму всего-то
процента три – по гамбургскому счёту.
Но ветер в голове так чист,
и стрижка – под кленовый лист,
и где-то бродит Болдинская осень –
её по городам и весям носит
пронизанное воздухом и светом
беспечное монашество поэта.
Если «Звездная болезнь» отчасти перекликается с моим «Междустрочием», то «беспечное монашество поэта» из «Путешествия» — с моим «Иноком».
Просто удивительно!
А Даниил Андреев действительно Ваш кумир? А почему именно он и его «Роза мира»? Если не секрет, конечно.
С уважением,
Андрей Бореев
Очень хорошее стихотворение, Ольга!
Как будто сама проехала с Вами, только сидя не напротив, а рядом и чуть поодаль. 🙂
Вот это место особенно понравилось:
«Играет память: иногда
отнимет что-то навсегда,
и вдруг вернёт – ржаной кислинкой в хлебе.»
Чудесно сказано.