Письма из снов

Письма из снов.

Он знал, что ему будет тяжело после ее отъезда. Он и отказывался верить в то, что она все-таки уедет, и готовил себя потихоньку. Не было никакой возможности удержать ее. И дело не в том, что она была замужем, и удачно. Просто она так решила. Эта женщина всегда все решала сама, и он не мог воспринимать это иначе как вызов себе.
Он скомкал прощание с ними сознательно. Уехал с семьей из страны на неделю яркого отдыха, а когда вернулся ее уже не было в этом жарком цветистом и пыльном городе. Ее не было непоправимо. Она не оставила ни письма, ни прощального подарка. Анестезия ее отсутствия притупляла сознание. Он был по-прежнему деятелен, энергичен, влиятелен. По-прежнему мало спал и много работал. Когда же сон уводил его к себе, днем ли, среди ночи ли, ему снились строчки из письма, которое она не оставила ему. Он знал ее любимый компьютерный шрифт, и строчки были набраны именно этим Bookman old style, и ничем иным. Он ждал, что, может быть, кто-то из знакомых передаст это письмо. Он был уверен, что оно есть. Но она могла просто увезти его с собой, чтобы не компрометировать его. Он, вдруг, полюбил спать, даже просто лежать с закрытыми глазами и ждать, не проступят ли в мареве грез знакомые строки. Оставленные ему слова грезились в полудреме.
Доставляло замысловатое удовольствие лежать и рассматривать свои ступни, как бы со стороны. Ему мерещилось некое сходство рельефа и устройства стопы с ним самим, с жизненным раскладом и некой предопределенностью, что ли. Большой палец был действительно большой. Вены сплетались вопросительно, но обречено. Мизинец криво подогнут, так сгибаются от боли, получая удар под дых. Вот и он сейчас согнулся пополам, и, хватая воздух на излучине боли, по мере прояснения сознания думает вослед исчезающей из его жизни, неудачно любимой женщине. Ему приснился почтамт, окошко «до востребования», тетка в мутных очках сказала: «Паспорт», и протянула ему горящую свечу.
Он, ругая себя идиотом, мчался на главпочтамт, смущаясь этой авантюры, уверенный, что там его ничто не ждет. Ему не доводилось получать писем «до востребования», и вся эта затея из полусна его страшно нервировала. Машину было не припарковать, он объехал еще полквартала, сунулся к кому-то во двор, все нелепо, абсурдно, чушь какая-то. Вместо тетки в мутных очках за нужным окошком сидела девушка, скучающе и деловито раскладывая по полочкам конверты. Не зная, что нужно говорить, он просто протянул ей свой паспорт, кляня себя за конфуз, который последует за ее словами «на Ваше имя ничего нет». Девушка безразлично глянула в паспорт, вернула ему, глянула на полочку и протянула ему конверт, потом еще один, потом еще и еще. Он не двигался с места, сердце ошалело металось, мыслей не было совсем. Он стоял недвижно, как Лотова жена. Потом как-то добрёл до столика с бланками, ручками, порванными клочками непосланных телеграмм. Разорвал со злостью один конверт, выхватил с середины листа знакомый шрифт:

«Когда тоска тебя накроет черным зверем, ты будешь звать меня хрипло и отчаянно, давя подушкой рот. Лишь бы не слышали те, ради которых ты убрал меня из свой жизни. Однажды, молитвы перестанут помогать тебе, как перестала я молиться о любви. Ты так решил, так применил свою свободу. Ты выбрал их, и прав. Но однажды, отступят все дела внезапно от тебя, домашние разойдутся кто куда, тебе станет невмочь читать, беседовать, устраивать свой дом, искать нужные объявления. Еда будет тебе пресна и вино безвкусно. Твои телефоны не потревожат тебя целый день. Река не позовет плыть. Дорога не прельстит уехать. Весь твой мир вдруг обернется пыльной декорацией. Ты будешь грезить мной. Ты станешь с горькой жадностью ловить обрывочки воспоминаний тех жалких долей времени, когда мы были вместе. Ты будешь шалый от боли, вспоминая мои словечки, мои глаза, жесты. Пожалей о каждой минуте, когда ты мог видеть меня, и отказал себе в этом. Пожалей, как я жалею сейчас. Ты не знал, как обращаться со мной, поэтому позволил мне исчезнуть. Плачь, теперь уже можно. Ты вне опасности искушения. Ты ведь так меня назвал, когда понял к чему все идет?»

Когда же это было, когда? Да, конечно, вспомнил. Он посматривал на нее, потому что следил за ее реакцией на семинаре. Его просто распирало от слышанного, он тут же спонтанно развивал мысль, хриплым полушепотом дыша ей в ухо, просто потому, что она сидела рядом. Она реагировала настолько по — своему, что наблюдать ее стало интересней, чем слушать блистательную лекцию. Она слушала его комментарии вполуха, и улыбалась понимающе и иронично. А потом смотреть на нее стало так же насущно, как дышать. Он уже с трудом отводил взгляд от ее глаз, смеющихся и грустных. Этих перегрузок было слишком много для двух лекционных часов, и он запальчиво и шутливо сказал ей, знаешь – ты искушение. В тот же вечер позвонил домой жене и долго и привычно рассказывал, как скучает, любит и все, что положено говорить. Он честно старался сохранить себя. И сохранил. Вот только письма эти откуда взялись, и как бы он жил, если бы их не было?

«Я, как существо из другого мира, я бесприютна и неприспосабляема к твоей пьесе. Ты старался включить меня в нее, я знаю, помню, спасибо за это. Не могло получиться, не могло. Ты не захотел создать параллельный сюжет вместе со мной, не захотел отношений, куда нельзя пускать других, а значит нужно лгать».

Да он помнит, как при всех, в каком-то общем разговоре сказал страстно и возвышено: «Да я просто не хочу отношений связанных с ложью». Он хотел отношений и не хотел лжи. Он привычно заставил себя, смирил. А она? Она была той же закалки, что и он.

«Как же мне не плакать, ты отринул меня. Не составило особого труда, не так ли. Плачь и ты, плачь безутешно, мы убили друг друга, чтобы дать другим жить нами. Теперь живут они, а не я. Я всегда отходила, отпускала и отдавала без борьбы, раньше, чем попросят. Я давала себя выбирать и убирать безропотно. В этом есть своя благая логика, ведь живя так, я удачно вышла замуж, я просто — таки попала в десятку, хотя хотелось в висок».

Ему всегда казалось, что она счастлива замужем. Он знал, что для мужа она была всем, он, ее муж, был открыт ей целиком и не боялся быть уязвимым в своей любви. Она позволяла себя любить, и была с ним нежна. И все-таки, она была, очевидно-несчастлива в этом браке. Таким, как она всё-таки лучше попадать в висок и смотреть на землю оттуда. Нет, любовь моя, ты не права, мне стоило титанических усилий отпускать тебя в твою жизнь. Я без устали твердил себе, что ты — не моя, не ко мне, не со мной. ПОЧЕМУ??? Он повторял про себя нежные жалобы ее:

« Поплачьте обо мне, ангелы, не понимающие сути моих мук, но умеющие плакать о человеках. Даже, если вам известен благой исход, поплачьте обо мне нынешней, ибо я хороню любовь. Ей не дали ни словечка, ни строчки, чтобы выжить. Она держалась, как могла, и вот ее хоронят, потому что не нашли ее в списках живых. И может быть, её хоронят заживо, может быть».

Это правда, он старался избегать ее, она дала понять, что ей легче не видеть его совсем. Он хотел помочь ей. Боже, как пустело сердце, когда он видел, что она не приходила к общим друзьям, хотя была звана и обещалась быть, когда уезжали на пикник без нее, когда она уходила с лекций раньше срока. Ну что он мог?! У него не было права задержать ее, спросить, упросить остаться. Иногда он терял контроль и удерживал ее под разными предлогами, но чаще не противился ее отсутствию. Что он мог предложить ей? Такие семьи, как у него не бросают. Он тосковал по древним временам, когда патриархи брали себе нескольких жен. Да только она – не одна из многих. За такими идут на край света, забыв самое себя. Он всё понимал, и не мог.
В гуле почтамта под самым куполом старинного здания витали энергии прощаний и приветов, отчаянных просьб и страшных вестей. Он прижал к губам конверт и замер, стараясь ощутить прикосновения ее пальцев к бумаге. Открыл другой конверт. Письмо начиналось без начала:

«Слезы скатывались за уши, за шею, под затылок. Поплелась на кухню выпить успокоительное. Почему-то боялась тронуться умом. Вообще не люблю резкой смены психических состояний, не пробовала расслабляться ни травкой, ни алкоголем. Но сейчас, уже истерзана до предела этим постоянно звучащим в мозгу моно-воплем, обращенном к тебе, небесам, себе самой и куда-то еще во вне, где всегда безвестно канут эти беззвучные страстные монологи».

Он не мог выносить слез, ее слез тем более, на него нападал столбняк и он ненавидел себя за беспомощность. Он просто уходил, когда она плакала. Она обостряла до предела все его сенсорные способности, все было горячее, холоднее, вкуснее, осмысленнее при ней. Ему стоило бешеных усилий не дать себе раствориться в ней, чтобы восстать уже новым, совсем другим мужчиной.

«Я так хотела, чтобы ты дал мне сбыться. Моя любовь рвалась из застенков души, я уже перенашивала ее, как десятый месяц беременности. Любовь могла погибнуть, но не бесследно, а отравив насмерть меня саму. Но ты не позволил ей родиться. Кто-то всегда умирает, жертва ли, жрец ли, убивающий себя вместо жертвы.
Смерть – сосущая тайна и дешевая вещь, необратимо, повседневно мелькающая там и тут, пока не дохнет на тебя самого где-то рядом или прямо в лицо».
Он, вдруг, вспомнил, как получил разрешение на охотничье ружье и похвастался ей. Потом, поддразнивая, сказал, что ей он, никогда бы и ни за что бы, не выдал разрешение на оружие. Думаешь, я всех постреляю, спросила она. Нет, думаю, ты застрелишься сразу же, сказал и быстро ушел, смеясь. Она и есть жрица любви, временное воплощение самой любви, все-таки убила себя, а не жертву, что ж. Она всегда старалась быть равной самой себе. Прошло совсем немного времени, а я уже не могу жить так далеко от тебя. Самолеты летают каждый день, но как выйти из подполья, когда вся твоя жизнь открыта сотням глаз, добрым и не добрым, не простят ни те, ни другие.
Еще один конверт с желтым листком на этот раз. Хроника умирания. Как я мог? Как я смогу еще и еще?

«Я сегодня убила любовь, наконец, хотя мало кто знал, что она жила. Простит ли меня она, моя нерожденная любовь, маленькая девочка, которой не пришлось играть, капризничать, слезами проливаться, радостью звенеть, от горя цепенеть, от счастья замирать. Ее больше нет, и я справлю ей недетские похороны. Однажды. И бессмертные, как у Гессе, посмеются надо мной, убившей зеркальное отражение фантома зеркальным отражением ножа».

Он не читал Гессе, он не читал ее любимых книг, он читал ее саму, как книгу, и то отрывками, не позволяя себе забыться и увлечься. Никто и никогда не любил его так. Он не верил, что стоит таких чувств, не верил, что такая, как она, любит его так. Он, наконец, заплакал. Сквозь искривленные линзы слез плыли строчки:

«Дни, прожитые без тебя, отчетливо щелкают и растворяются в небытии. Ты будешь жалеть о каждой минуте, прожитой без меня. Ты будешь жалеть? Я задыхаюсь уже оттого, что не видела тебя долго. Я собираю твои взгляды. Неделю назад собрала один».

«Я жалею, слышишь, жалею смертельно, о каждой минуте, прожитой без тебя. Ты всегда называла близких друзей мальчиками и девочками, им всем было за сорок, этим мальчикам-девочкам, но мне всегда это нравилось ужасно. Я бы не сводил с тебя глаз вообще, но меня постигал легкий паралич, и чтобы говорить и двигаться, мне нужно было отводить взгляд. Любовь моя. С кем я боролся? С каким искушением? С собой, с тобой? Кто победил в этой схватке? Никто. Просто мы предотвратили крушение чужих жизней, надежд и заблуждений. Никто из нас не потерял себя, просто мы потеряли друг друга. Тихое геройство. Как тихое помешательство. Кто простит нас и кто похвалит? Бог – всего только свидетель». Он читал дальше, поражаясь сходности чувств и мыслей.

«Так плохо без тебя, что живу — не я. Не я хожу, говорю, готовлю, ем, отношусь. Мой фантом успешно заменяет меня. Я же хоронюсь неподалеку от тебя, стараюсь подсмотреть тебя во сне, стыжусь нелепости своей, ни на минуту не теряя тебя из сердца, в непрестанной приниженности и горячечной гордости тщусь убедить себя в том, что свободна от тебя. Если весь мир делится на «Я» и «не-Я», то как оказалось, что ты – это не я? Какой космогонический сбой встроил тебя в комплекс «чужое», а потом заставил меня опознать тебя, как моё? Пусть развеется этот жестокий мираж».

Он не развеется. Ты правильно поняла, что от миража нужно уйти, чтобы не сойти с ума. Ты всех сберегла своим уходом. Умница. Всегда умница. Как смешны и нелепы были мои попытки подчинить тебя. Это просто я так пытался не подчинится тебе. Игнорировал, виду не подавал. Помнишь, я сказал тебе, что в моем сознании живешь моя, моя, моя ты? Как я изнемогаю по тебе. Это даже не физиология, это душа моя умирает во мне без тебя. Но я не скажу тебе этого, не скажу. Пусть тебе будет легче забыть меня. Ты не знаешь, чего мне это стоит, и не надо.

Последний конверт. Совсем последний. Последнее, что она скажет ему, если он не ответит.

«Ты стоишь и рождаешь слова для других, такой нестерпимо чужой, что холодно дышать, но в какой-то миг находишь глазами меня и шлёшь криптограмму, шифр, шлёшь мне жадный глоток своей тоски, а я уношу ее в свою жизнь, слишком тесную и короткую, чтобы вместить и тебя, и меня. И убитая мною любовь продолжает жить посмертно.
Сколько сил ты полагаешь на то, чтобы не дать струиться этому эфиру горечи и счастливой муки, который рождается от двоих и вносит подобие жизни в этот мир, уже на миг оставленный Богом, чтобы новой волной обрушиться в него вечным приливом?»

Значит, она понимала его. В отсутствие отношений, выясняемых словами, в отсутствие регулярных встреч, она предельно точно знала его состояние и плакала о нем. Что значило этой суровое «нельзя» истертое в веках, в сравнении с этим ее болезненным наваждением, забирающим во владение самую сущность ее? Неужели у нее не было сомнений, свойственных женщинам, типа «любит или нет»? Из следующих строк он понял, что ее сомнения были худшего свойства. А может лучшего? Кто тут судья?

«Ты – померещившийся маяк. Все темно. Связи никакой нет. В ней отказано. Каждый висит, как планета в бездне, ни на чем. Родство и сходство пригрезились в наркозе. Наркоз отошел, и выздоровление медленно и тяжело вытеснило анестезию. Новое сознание выпросталось неуклюже и больно, и повелело скучное «жить!».
Чужой, чужой, чужой, я снова одна.
Родной, однородный, живущий чужеродно.
Я узнала, какая я в недающейся любви. Я умираю оттого, что ты отказался переживать меня. Это ново? Не банально и не пошло? Я же хочу пережить. Пусть боль, но ведь жизнь, ведь равенство себе…
Я умираю, и новая я ожидает вступления в свои права. Ничего не происходит резко, изменения незаметны, как молекулярный обмен, но они есть, верно?»

Больше ничего не было. Он тупо смотрел на легкие листы. Ожившие вдруг руки рассовали бумажки по карманам, схватили паспорт, проверили деньги в бумажнике, кредитку. Он сорвался с места, сшиб кого-то возле двери, лихорадочно припоминая, где бросил машину. Он летел в аэропорт, подрезая и увиливая нагло и отчаянно. Все сходилось до минуты, регистрация на рейс заканчивалась, свободные места были. Он запретил себе думать.
Самолет летел – не летел, кажется, просто висел поверх облаков. Он забылся сном, коротким, но глубоким как наркоз. Взрыва он не почувствовал. Душа его, милосердно освобожденная, наконец, от тисков долга и самоотречения летела к Богу, теряя по пути вопросы, недоумения, заблуждения, etc.

Когда же он проснулся на жаркой летней веранде в шестом часу вечера с сухостью во рту и болью в голове, он забыл свой сон почти сразу, досадуя, что проспал слишком много и теперь надо спешить, спешить, жить дальше, работать, руководить, вдохновлять, словом заполнять собой гигантскую пустоту под кодовым названием «жизнь».