Ужас, летящий на крыльях ночи…

Июльские дни угасают медленно. Солнце нехотя опускается за зубчатую стену лесов, уступая место прозрачным голубым сумеркам. На бледном небе зажигаются неяркие застенчивые звезды, отражаясь в опрокинутых зеркалах озер. Ветер смолкает. Он всегда исчезает на закате. Тишина расправляет крылья и заполоняет собою все. Лишь гортанные крики чаек, кружащих над прибрежными валунами, нарушают дремотный покой светлого северного вечера.
Люблю июльские вечера на Вуоксе! Байдарка неслышно и быстро несется по сияющей поверхности воды, между колышущимися на ней отражениями звезд. Я дотрагиваюсь до них веслом. Пересекаю созвездия. Пугаю обеих медведиц: Большую и Маленькую. Лечу вместе с Лебедем и Орлом.
Но тот вечер был иным: сразу после обеда неожиданно откуда-то наползли серые тучи с рыхлыми фиолетовыми днищами и плотно обложили небо. Дождя пока не было. Но время от времени угрожающие громовые раскаты напоминали, что вот-вот разразится гроза.
Узкую лесную протоку, по которой мы пробирались на байдарке из одного озеро в другое, перегораживали частые завалы. И хотя, судя по карте, озеро уже находилось где-то совсем рядом, из-за надвигающейся грозы маячила реальная угроза ночевки в этом дремучем, звенящим от комаров лесу.
В довершении ко всему, перетаскивая байдарку, мы порвали на ней «шкуру».
— Клеиться некогда! – распорядился папа, — Надо быстрее выбираться отсюда, пока не начался ливень.
Теперь в лодке плескалась вода. Мы сидели верхом на шпангоутах: я впереди, отец позади, мама посередине. Папа и я изо всех сил гребли. Мама котелком вычерпывала из байдарки воду.
Озеро открылось внезапно. Огромное, в черной раме низких, болотистых берегов, оно выглядело неприветливо и мрачно. Из-за туч вода казалась серой, как жесть. Тишина стояла такая, что просто уши закладывало. Зловеще посверкивали зарницы. В любую минуту мог хлынуть дождь.
Папа на минуту опустил весло и осмотрелся. Надо было решить, куда плыть дальше. Берега закрывала осока. Разглядев в камышах небольшой просвет, он крикнул мне:
— Давай, давай! Не спи! — и, выстворив байдарку, принялся грести.
Я тоже старалась изо всех сил. Мама работала черпальщиком.
Мы на всех парах помчались к берегу. Вскоре под килем байдарки зашуршало топкое дно и мы принялись спешно разгружать лодку. Родители вытащили ее на берег и начали ставить палатку.
Я огляделась. Лес вокруг стоял глухой, темный. Остро пахло болотом. Плохое место.
И в этот момент рухнул ливень. Мы едва успели спрятаться. Настроение у всех было испорчено. К тому же предки умудрились поцапаться: выяснилось, что папа забыл на предыдущей стоянке фонарь.
— И чтоб я еще раз согласилась сесть с тобой в байдарку! – шипела на него мама, готовя в темноте бутерброды, — Это же надо быть такой идиоткой!
Короче, обычная родительская разборка: мамочка ворчит – папочка огрызается. Как правило это просто шутливый треп. А тут вдруг мама всерьез надулась. Спать мы улеглись раздраженными и обиженными друг на друга. А самое отвратительное: я никак не могла уснуть. Лежала с закрытыми глазами и прислушивалась к звукам, проникающим сквозь ткань палатки.
Дождь уже кончился. И только нечастые тяжелые капли, срываясь с мокрых веток деревьев, с гулкими шлепками, падали на крышу. У прибрежных камней вкрадчиво чмокала вода. Эти звуки навевали тоску и уныние. Отчего-то мне стало тревожно. Захотелось домой. Я подвинулась к маме. Похоже, она тоже не спала, а, как и я, лежала и слушала ночь.
Согревшись под ее теплым боком, я немного успокоилась и, кажется, начала засыпать.
Внезапно снаружи раздался треск.
Мама вздрогнула и приподняла голову.
— Тихо! – приказал отец.
Оказывается он тоже не спал и его насторожил странный звук.
Я увидела, что папа осторожно выбирается из спальника.
— Ты куда? – в испуге прошептала я.
— Я же сказал, тихо! – шикнул он.

И в этот момент раздался… ХОХОТ… Жуткий, заливистый…
Кто-то стоял рядом с нашей палаткой и смеялся… Смеялся над нами…
Хохот оборвался так же резко, как начался.
«Застегнутая наглухо палатка. Ловушка… Все! Мы пропали!»
Ужасные мысли проносились в моей голове. Хотелось кричать. Но мама ладонью закрыла мне рот.
Оцепенев, я смотрела на папин силуэт. Отец расстегивал полог. В его руке был топор.
И вновь раздался взрыв хохота. Зловещий, раскатистый, истерический. Так мог смеяться только сумасшедший. Сумасшедший или маньяк!
Зажмурившись, я вцепилась в маму.
А там снаружи продолжался этот ужасный, захлебывающийся смех… Только теперь он звучал почему-то с другой стороны.
Открыв глаза, я взглянула на силуэт отца. Папа стоял на коленях у наполовину расстегнутого полога. Было понятно, что он весь превратился в слух…
И вдруг, отец отбросил топор и… тоже расхохотался…
— Что это было? – в один голос вскричали мы с мамой.
Стало ясно: опасности нет.
А папа продолжал хохотать…
Пришлось его пихнуть, чтобы он успокоился.
— Да объясни ты!
— Филин! Обычный филин…, — сквозь смех, выдавил из себя отец.
Мы потом долго не могли успокоиться.
— Я у-у-у-жас, летящий на крыльях ночи! — пела я дурным голосом и гонялась за папой вокруг палатки, — У-ха-ха-ха-ха…
А мама смеялась и приговаривала:
— Нет… И чтобы я еще раз согласилась пойти с вами на байдарке?!! Это же надо быть такой идиоткой!