ЭТЮД НА СНЕГУ
«Страх. Страх – удивительное, в чем-то даже мистическое чувство. Оно свойственно каждому. Страх приходит еще в детстве и остается до конца жизни. Он не ищет причины, чтобы вселиться в человеческие души. Ему достаточно темного угла. И человек, зная, что в том углу ничего нет, все равно будет бояться того, что не существует. Потому что страх неподконтролен человеческой воле. Потому что страх сам руководит и управляет людьми. С помощью страха можно заставить человека сделать многое, даже то, что, казалось бы, он никогда не сделает».
Артем задержался на последней фразе. Она показалась ему особенно правильной. Он оглянулся на аудиторию, то ли ища поддержки, то ли проверяя какой эффект произвело его выступление, потом посмотрел на Ольгу Николаевну. Она тоже внимательно всматривалась в него, и, наконец, спросила:
— Это ваши убеждения?
Артем кивнул. Хотя сказанные им слова были всего лишь словами. До настоящего
момента, на самом деле, он не задумывался ни о страхе, ни о его влиянии на людей. Он жил так, как живут миллионы других парней и девчонок его возраста, не терзая себя мыслями о сложных явлениях и радуясь каждому бездумно прожитому мгновению.
Обычно он был немного скрытен и сдержанен и сам удивился тому, что вдруг перед новой учительницей и еще перед двадцатью парами насмешливых глаз своих одногруппников разговорился и разоткровенничался. Скажи ему кто-нибудь об этом утром, он бы не поверил. Ничего подобного утро не предвещало.
Сегодняшний день начинался также как многие дни до этого. Он проснулся в пустой квартире от дребезжания старого разбитого будильника. За окнами было темно, и он тоскливо подумал, что до весны еще очень далеко.
Осенью и зимой особенно тяжело переносить одиночество. Летом легче. Проснулся, и сразу голубое небо, и яркое солнце, и щебет птиц. И ты как будто не один, а вместе со всей планетой. Зимой солнце приходит поздно. Оно ленивое и скучное. И если рядом никого нет, как сейчас, то чувствуешь себя невероятно несчастным.
И все же одному в пустой квартире зимним неприветливым утром гораздо лучше, чем в интернате. Интернат – это что-то вроде дома и школы в одном месте, и в то же время ни дом и ни школа. Днем огромные, широкие коридоры наполняются шумом, визгом. И иногда бывает даже весело. А вот ночью или рано утром – страшно. Даже если очень сильно хочется в туалет, приходится терпеть до последнего. Пока мочевой пузырь не разопрет как воздушный шар. Тогда дрожа, поддерживая живот ладонями, пускаешься бегом до туалета. И высокие, больнично белые двери кажутся еще выше, а широкие коридоры становятся безграничными. И твоя маленькая фигурка теряется в пустом, гулком пространстве. Она перестает иметь смысл.
Поэтому Артем не любит большие помещения. Дом должен быть маленьким, как гнездышко.
Артем откинул одеяло и взглянул на часы. С тех пор как он открыл глаза, стрелка часов уже успела отсчитать тридцать минут. А он даже не заметил, как прожил эти полчаса. Прожил их в прошлом. Он часто возвращается к детству, наверное, чтобы избавиться от него.
Артем спрыгнул с кровати и направился в ванную. Умылся, оделся, позавтракал. И хотя делал все, как обычно, довольно быстро, он, как обычно, на первую пару опоздал.
А на второй паре он увидел Ольгу Николаевну. Хотя ей бы больше подошло имя Оленька. Она, наверное, совсем недавно окончила институт. Тоненькая, хрупкая, почти стеклянная.
Он сказал ей:
— Здравствуйте.
И она ответила:
— Здравствуйте, — не глядя на него.
Она всем говорила «здравствуйте», и ей все равно было, кому говорить: Артему или его соседу по парте Сашке Никитину. Она всем одинаково улыбалась, всем одинаково кивала.
Когда он произнес слово «страх», она прищурила веки и посмотрела на него внимательнее. Теперь она смотрела только на него, а не на всех.
— Я правильно поняла, это ваши убеждения? – переспросила она.
Артем опять кивнул.
— Страх – наиболее эффективное средство управления людьми. Ничто не может сравняться с ним по результативности.
— Но ведь страх можно преодолеть, — сказала Ольга Николаевна и поправила тонкое колечко на пальце.
— На это способны лишь единицы, а с ними легко справиться.
— Он – гитлеровец, — кто-то крикнул с последней парты. – Гитлер – его кумир.
— У меня нет кумиров, — с досадой мотнул головой Артем и обернулся в сторону Ольги Николаевны. Ее спокойное лицо по-прежнему оставалось спокойным. Она не боялась его откровенности, не боялась жесткости и провокационности его фраз. Ольга Николаевна, Оленька, даже улыбалась, чуть заметно, краем рта.
— Я согласна, страх результативен. Но каких результатов вы хотите добиться?
— Порядка. Наша страна нуждается в порядке.
— О, я ненавижу порядок, — весело засмеялась Ольга Николаевна. – Упорядоченность делает жизнь пресной, подавляет творчество, искусство. Разве вы не помните из истории, сколько людей искусства было загублено во имя порядка?
— Я не понимаю искусства, — сказал Артем.
— Его не нужно понимать. Искусство любят, или не любят.
— Значит, я не люблю.
Ольга Николаевна вдруг замолчала. И сквозь ее молчание, Артем вдруг услышал пронзительную тишину. Аудитория, наблюдая за их диалогом, тоже неестественно молчала.
— Не дай Бог, вы доберетесь до власти, тогда я сразу же покину страну, — произнесла Ольга Николаевна и почему-то опять улыбнулась.
«Она красивая», — подумал Артем, и, наверное, именно в этот момент влюбился в свою новую учительницу. Хотя самому ему казалось, что он полюбил ее с первого взгляда.
После того разговора он стал приходить на все ее занятия. Он появлялся раньше остальных, входил в пустую аудиторию, садился за первую парту и ждал, когда появится она.
Она прибегала всегда за минуту до звонка, мелко барабаня тонкими шпильками по лестнице. Впопыхах раздевалась и, еще не до конца стянув пальто, начинала говорить. О неразвитости одного, несовершенстве другого (Артем никогда не помнил о чем именно), о том, что Михайлов и Перевалов опять не готовы, и о многих других вещах, о которых она читала или слышала. А он рассматривал ее, фиксируя в памяти каждый жест, движение губ, ресниц, повисшее в воздухе слово. Он выискивал в ней все новые и новые детали, которые принадлежали бы ему одному. Складку между большим и указательным пальцами, потертый носок модного ботинка, родинку на запястье. Он нуждался в этом, ему было необходимо знать о ней больше, чем знают все остальные.
Ольга Николаевна делала вид, что не замечает его. Когда он приходил на занятия со своей группой, она спрашивала его, спорила с ним, иногда соглашалась, потом ставила оценку, и сразу же обращалась к кому-нибудь другому. Он не был ее любимым учеником. Он просто был.
После звонка группа №04 высыпала из аудитории, спеша взять у жизни то, что они потеряли за последние полтора часа, а на ее место приходила группа №03 или №02. Но белокурый юноша на первой парте оставался. Она с первого раза запомнила его имя, Артем. Артем Микитин. Кому-то его поведение казалось странным, и кто-то даже довел до сведения деканата о том, что в группе №04 сложилась «нестандартная ситуация», то есть «любовь» между преподавателем и студентом. Но времена советской власти прошли, и в деканате вяло прореагировали на свежеиспеченную новость.
Ольга Николаевна удивилась, когда ей рассказали о слухах, наполнивших институт. На радость завкафедрой, которой вовсе было не до того и не до чего другого, кроме предстоящей свадьбы ее дочери, Ольга Николаевна все отрицала и даже выразила неподдельное возмущение. Завкафедрой успокоилась и уже ничем не останавливаемая окунулась в свадебные хлопоты. Напоследок она, правда, посоветовала Ольге Николаевне запретить Микитину приходить к ней, кроме как по расписанию. Ольга Николаевна пообещала, но Микитин по-прежнему просиживал перед ней на том же самом месте на первой парте слева от окна с 9 до 13.30 каждый вторник.
Если бы она сказала не приходи, он бы больше не пришел. Но она жалела его. Жалость находила на нее внезапно. Вдруг начинало щипать в груди, и возникало желание погладить его плохо стриженную голову, или сжать в руках крупные, не по-мальчишески грубые ладони. Потом это чувство проходило.
Они встретились в парке, когда выпал первый снег. Если быть точнее, это был не совсем первый снег. Настоящий первый снег выпал еще месяц назад, но сразу же растаял. А этот лег ровным, белым полотном и казался таким нестерпимо белым, что на него даже неловко было наступать. Но люди все равно наступали. Потому что кто-то спешил на работу, кто-то спешил обнять мать или поздравить именинника. И чистый накрахмаленный снег превращался в грязную кашу.
Он увидел ее со спины. Увидел узкие, хрупкие плечи. Она выглядела беззащитной, и даже как будто немного отчаявшейся. (Или ему так показалось) Это вселило в него уверенность.
— Ольга Николаевна, — окликнул он.
Она повернулась в ответ с уже готовой улыбкой и тоже назвала его по имени.
— Артем. Здравствуйте, — ее голос обрадовался ему.
Они остановились друг против друга. Что-то нужно было сказать, найти такие слова, за которые можно было бы зацепить другие слова, а потом еще пару слов, пока не скажите тех, после которых и молчать вдвоем не трудно. Но кто знает такие слова? Гораздо легче еще раз улыбнуться и разойтись. Она улыбнулась, и он испугался, что это та самая спасительно-разъединяющая улыбка.
— Давайте сходим в кино, — вдруг предложил он, не надеясь, что она согласится.
Но она согласилась. Наверное, потому что замерзла. Она потирала руки и била сапогом о сапог.
В баре кинотеатра Ольга Николаевна взяла себе чай, как обычно, с лимоном, и Артем тоже взял себе чай с лимоном. Он хотел делать все так, как делает она. Пить то, что пьет она, есть то, что ест она, и смотреть только те фильмы, которые выберет она. Так он пытался проникнуть внутрь ее мира, внутрь ее самой. В тот день в кинотеатре крутили фильм про пиратов. Ей не нравились такие фильмы, но они все равно купили билеты на ближайший сеанс.
На экране было много дыма, много убийств и много любви. Весь сеанс Артем хотел коснуться ее руки, очень близкой и в то же время невозможно недоступной руки. А Ольга Николаевна весь сеанс боялась почувствовать чужие, незнакомые пальцы. Когда в зале загорелся свет, они с облегчением вздохнули, и им обоим стало весело.
— Можно, я вас провожу? – спросил он.
— Скорее я должна тебя проводить. Ты – ученик, а я – учительница, — усмехнулась она, и в уголках глаз собрались морщинки. Он давно их заметил и называл про себя «солнечными».
— Сколько вам лет?
— Женщин не спрашивают о возрасте.
— Я уже спросил.
— Наглец, — вздохнула она и прибавила себе год. – 25.
— Между нами разница меньше четырех лет.
4 года, — подумала она. – 4 года – всего лишь мгновение. Но когда у нее резались зубы, его еще не было, и когда она училась ходить, его тоже еще не было, и когда она рассказывала первое стихотворение, он еще не существовал. Все-таки 4 года – большое мгновение.
— Разве четырех лет недостаточно много?
— Недостаточно для чего? Для того чтобы я проводил вас до дому?
Ольга Николаевна задумалась, слегка покраснев от того, что заговорила вслух о том, о чем он, возможно, только думал, и вместо ответа спросила:
— Где ты живешь?
Артем показал рукой на дом, стоящий напротив кинотеатра.
— Так близко, — удивилась она.
— Можно зайти и от меня вызвать такси, — предложил Артем.
Это был неубедительный предлог, у нее в сумочке лежал сотовый телефон, и он, и она об этом знали. Но ведь об этом можно было забыть, и она сделала вид, что забыла, а он притворился, что не знал о ее сотовом телефоне.
Они молча поднялись на четвертый этаж, он молча повернул в замке ключ и впустил их в темный коридор, и на них пахнуло пустотой. Пустота ведь тоже пахнет.
— Ты живешь один? – шепотом спросила она.
— Один.
— А где твои родители?
— Они умерли, — спокойно ответил он.
— Умерли?
Он закрыл глаза и, теперь трудно было различить, где его лицо.
— Прости, — шепнула она.
— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он.
И в темной прихожей все перепуталось. Было забыто мгновение в четыре года, придуманные когда-то, раз и навека, правила и условности, и даже страшное слово «умерли». А может, как раз, наоборот, в темной прихожей все встало на свои места. Остались лишь мужчина и женщина, и то, что живет в них и заставляет их любить.
Они раздели друг друга, побросав одежду на пороге. Оленька, наконец, смогла прикоснуться к льняным, плохо остриженным волосам. А крупные, грубые ладони легли на ее тело. И оба они почти не верили в реальность происходящего.
Когда они закончили любить друг друга, Оленька откинулась на его плечо и уставилась в потолок. Она ни о чем не думала и не хотела ни о чем думать, просто смотрела в потолок.
— Я тебя обманул, — вдруг произнес он. – Мой отец жив, умерла – мать.
— Зачем ты его похоронил? – не отрываясь от потолка, спросила она.
— Он – пьющий сантехник … но он хороший человек. Он начал пить после смерти матери.
— Ты скучаешь по ней? — спросила Оленька. Ведь в таких ситуациях обычно задают подобные вопросы.
— Нет. Я не помню ее. Даже живой я почти не видел ее. Только на сцене. Она приводила меня с отцом в боковую ложу, и мы могли совсем близко видеть как она «как будто целуется» с другим мужчиной. Потом мы, я и отец, уходили домой, а она оставалась. Возвращалась уже заполночь с охапками цветов, пьяная и в слезах. Они думали, я спал, но мне все было слышно. Она до конца жизни корила отца, что ей пришлось оставить Москву ради этого захолустья. Наверное, она была очень несчастной.
— Я тоже когда-то хотела стать актрисой, — в никуда сказала Оля.
Артем повернул ее к себе и крепко стиснул. Он остро ощутил, что можно ее потерять, вот именно в эту минуту, как когда-то потерял мать. Ольга погладила его высокий, влажный лоб и поцеловала. Он так и уснул, обнимая ее.
В следующий вторник он ждал ее у дверей аудитории, но вместо нее пришла завкафедрой, немного красная от того, что плакала на свадьбе дочери, и сказала, что занятия отменяются. А в послеследующий вторник к ним пришел новый преподаватель – Петр Алексеевич. Ему еще не исполнилось тридцати пяти, и он приезжал к институту на BMW. И все девчонки в него сразу влюбились.