Прозаико-драматические опусы

antonsmirnoff@onego.ru
Антон Смирнов (Петрозаводск)

ПРИМЕТЫ

Если вы меня спросите, зачем люди рыбачат, я лишь усмехнусь, ничего не ответив. Ибо если вы не понимаете изначально, то не поймете во веки вечные, сколько ни объясняй.
Я люблю рыбалку и всё с ней связанное. Особенно люблю рыбаков, какими бы они ни были: новичков и профессионалов, тех, кто едет за рыбой как на работу, трудную, маятную, и рыбачащих для удовольствия – чтобы отдохнуть, забыться от спешки повседневности, от городского шума; серьезных и ветреных, стариков и мальков, налегающих и непьющих… Единственно, от кого бегу как от чумы, – это «приметчики». Я их так называю.
Нагрянувший в гости сибирский родственник с неделю заговаривал о рыбалке, я отнекивался (ох, чуяло сердце!), но тут за уговоры взялась моя благоверная. Вы знаете этих женщин! – посему подробности опускаю – и вот мы с сибиряков Данилой в полусотне верст от Петрозаводска.
Сходим с централки, перед нами – озеро. Золотые брызги не по-январски разгулявшегося солнца отсвечивают в глазах, преподнося мир чарующе-ярким калейдоскопом. А запах… знаете ли вы запах морозного озера, утреннего солнца и ощущения близкой удачи?! Ради одного этого запаха уже стоит жить.
Заношу ногу ступить на лед, Данила мне: «Стой!» «В чем дело?» – спрашиваю. Оказывается, нельзя касаться водной глади, не поклонившись батюшке-Солнцу в ноги. Такая вот примета. Нужно так нужно, отдаю почести светиле, не обижать же родственника. В каждой избушке свои погремушки.
Находим премилое местечко. Призываю на помощь коловорот, Данила мне: «Стой!» «Что случилось?» – спрашиваю. Оказывается, загодя как лунить, нужно отдать дать уважения озеру, чтобы не прогневалось, что буравим тело его. Примета такая. Да?.. Ладно, почему нет.
Приступаем, наконец, к ловле. Расчехляю снасти, Данила мне: «Стой!» – «Ну что опять?!» Выяснилось, нужно умаслить Водяника, дабы не серчал, что рыбу тягаем. Примета. Произнеся это, Данила высыпает в лунку добрую половину нашего мотыля! Я вовремя вспоминаю наказы жены быть к родне снисходительней, оберегать, лелеять, уважать… но самовнушение помогает слабовато. Чтобы успокоиться, достаю походную фляжку с сугревом. Данила уже кричит: «Стой!» – «В чем?! Опять?! Дело?!!» Оказывается, на рыбалке ни есть, ни пить нельзя: тот же Водяник позавидует – и финита, пишите письма. Данила еще дожевывает фразу, а моя истерика уже выплясывает гопака. Делаю огромный глоток, закуриваю. Данила причитает, что всё пропало, теперь никакой рыбы нам не видать как своих ушей, а поскольку я еще и курю (курить на рыбалке – одна из самых дурных примет!), то теперь и живыми с озера не вырваться. Я закуриваю вторую сигарету и с ненавистью смотрю на родственника. Он бегает кругами, суетится, не то крестится, не то молится, не то заклинания творит. Не успеваю и глазом моргнуть – остаток мотыля уже брошен в зев Водяника («Авось простит!» – взвизгивает Данила).
Спросить наживки у соседей-рыбаков не удалось: на рыбалке рассчитывай только на своё. Примета. На другое место не перейти: Водяник обидится. Примета. На хлеб, рыбьи глаза и прочее ловить нельзя. Примета.
…Если после рассказанного вы меня спросите, как я отношусь к приметам, я лишь усмехнусь, ничего не ответив. Ибо если вы до сих пор не поняли, то не поймете во веки вечные, сколь ни объясняй.

вечный баран

Мурка нежилась на крыльце. Солнышко улыбается, хихикает, приятно припекает бока. Хорошо Мурке, аж зависть берет!
И тут, разрушая сонную и нежную идиллию, к крыльцу подсеменил баран и ну давай блеять, прохвост!
– Кыш отсюда! – шикнула, навострив ушки, Мурка.
– Бе-е-е! – завел рогатый. – Бе-е-е! Фиг тебе-е-е!
Мурка ощерилась, вскочила на все на четыре на лапы, выгнув спину коромыслом.
– Да что это за наглеж?! Полежать, отдохнуть невозможно после обеда! Ну, я тебе сейчас покажу Кузькину мать!
– Бе-е-е! (И что за глупый баран?) Вре-е-ешь! Нет тут никакого Кузьки, и матушки евонной тоже не-е-ет!
Мурка показала барану такую кузькину мамку, что противный бекалка, с расцарапанным уже лицом – то есть мордой, по-звериному-то, – помчался прочь во все лопатки. Хотя глупейшее животное, конечно, не догадывалось, что оно «мчится во все лопатки», думая, что бежит хоть и быстро, однако же и гордо. Бараны не трусы!
Рыжехвостая улеглась на нагретое местечко, но сон не шел. Да и солнце совсем распоясалось: нельзя же, ей-богу, так жалить немилосердно! Мурка в расстройстве брыкнулась и отправилась ловить мышей – для чего ее, собственно, и держали в доме.
Вечно найдется какой-нибудь баран, что плюнет в душу, когда тебе так хорошо!

летунья

Одна курица умела летать, что само по себе очень странно – ведь всем известно, что курицы не летают, и поэтому они, хоть и с крыльями, но как бы и не птицы вообще. В народе так и говорят: «Курица не птица, Польша не заграница». Насчет Польши, конечно, заливают, а вот про куриц метко заметили люди.
Так вот, одна курица умела-таки летать. Крыльями она мах, мах – и уже в воздухе, поглядывает на сородичей высокомерно: дескать, ай да я!
Все в курятнике ей страх как завидовали, даже дрожали некоторые от чрезмерной зависти. И однажды ночью взяли и подрезали мирно спящей, не подозревавшей такой подлости Летунье крылышки. Позоришь, мол, породу. Не отрывайся от коллектива. Подрезали – и были таковы, легли спать со спокойной совестью. Долго ли: ножничками чик-чирик – и готово.
Смурная ходила наша курочка – но не кудахтала без толку, делала вид, что ничего и не произошло.
– Взлети-ка, красавица, покажи нам, дуракам, как это делается, – посмеиваются над ней несушки и петухи.
– А не хочу, – ответит та и смирно идет зерна клевать, точно все в порядке.
А к весне крылья у курочки отросли – и она взмахнула ими по ветру, взмыла стрелою в голубизну купола. Покрутилась вокруг засуетившихся, закудахтавших возмущенно внизу соплеменников, посмотрела на них с горечью – и скрылась в кудрявых облаках. Только ее больше и видели!
И опять все ей жутко, страшно, по-черному завидовали, да только подрезать ей крылышки уже не могли – руки коротки. В смысле, лапы. Крылья – только у птиц.

РОЗЫГРЫШ

Акулина Петровна, матрона в умеренных летах, попивала чай вприкуску, внося попутно свою лепту в растрезвонивание местных сплетней, – попивала тэт-а-тет с соседом Михал Михалычем. По первоначальному замыслу Акулины Петровны, компанию ей должна была составить супруга Михал Михалыча, но той не засталось на месте, вот Акулина Петровна и предложила заскочить на пару-тройку фужерчиков непосредственно Михал Михалычу.
– А что, если мы разыграем вашего уважаемого супружника, Фому Петровича? Как вы на это смотрите? – предложил Михал Михалыч, за обе щеки уминая блины со сметаной.
– Доброе предложение, Михал Михалыч, доброе, – согласилась Акулина Петровна, – что, если все обделать так, словно мы полюбовники? Возвращается Фома Петрович до дому, а я на порог – шмыг – в одном нижнем. Фома Петрович заревнует, забегает: шасть под кровать – нема, шасть в клеть – пусто, в шкаф зырк – а там вы, Михал Михалыч, в портках одних. То-то Фома Петрович удивится! Вот смеху будет!
– Обеими руками за! Вот умора-то предвидится! Вы только представьте, Акулина Петровна!.. – И Михал Михалыч представил. Его так и затрясло от смеха. Через секунду к нему подключилась и Акулина Петровна.
– А вы вообразите лицо Фомы Петровича! – ухахатывается Акулина Петровна.
– А вы подумайте только!.. – хватается за пузо Михал Михалыч.
Так, слово за слово, и согрешили Акулина Петровна и Михал Михалыч.
И в это время, разумеется, звонок в дверь. Само собой Фома Петрович с работы приранился.
Вообще-то подобная оказия с ним приключилась впервой. Фома Петрович честно перекладывал бумажки с одного угла стола на противуположный, когда подошел к нему сам начальник:
– Иди-ка ты сегодня, Фома Петрович, впервые за тридцать лет беспорочной и образцовой службы на благо и во процветание Родины, домой на час раньше.
– Но чем я провинился?! – воскликнул пораженный Фома Петрович, и горючие слезы заструились из его преданных делу Родины глаз.
– Все под контролем, Фома Петрович, и Родина гордится тобой; ты заслужил лишний час отдыха за все те годы самоотдачи во имя сам знаешь чего! Иди домой, порадуй благоверную неожиданным возвращением. Заодно и разведаешь, не пошаливает ли твоя половина.
– В каком смысле, ваша светлость? – отчеканил довольный похвалой Фома Петрович.
– Ну, не амурничает ли твоя пенелопа на стороне?
– Никак не понял, сударь, ваших слов!
– Ну, если твоя сопостельница обходчива не только с тобой?
– Вы говорите загадками.
– Вдруг жена изменяет тебе, теперь понятно?!
– Моя жена? изменяет? Вот так потеха! – И Фома Петрович покатился со смеху. – Ой, животик надорвать! – кричал он, катаясь по полу. – Ой, тошно сердечушку! Оюшки, силенок моих нет! Хиханьки-хаханьки!..
Вот так и вышло, что пришел он в тот день нежданчиком.
Звонок прогремел набатом, возвещающим начало Судного дня. Акулина Петровна затряслась и побледнела как поганка.
– П.. п.. п-ропали! – едва вымолвила она.
– Я слишком молод, чтобы умереть! – запричитал, засуетился Михал Михалыч. – Все вы, Акулина Петровна, искусительница! Ведь вы меня знаете, я человек порядочный, до чужих жен не охоч. Это вы, змея, меня чаем подпоили, блинами задобрили! Как же теперь выворачиваться?! Ну окончательный капут!!
– А ну живо в шкаф! – взвизгнула Акулина Петровна.
Накинув сорочку, не чуя под собой ног она отворила дверь.
– О, пенелопа моя! – влетел в квартиру Фома Петрович. – Не ждала? Ну скажи, ведь не поджидала? Поди с любовничком забавлялась, а? – Он задорно подмигнул ей, хихикнул. – Дон-жуана себе подыскала и давай с ним того-этого, да?
Приступ смеха опять напал на Фому Фомича. Он хохотал до слез.
– Скажи, Акулина Петровна, ведь с хахалем была? Откройся, ларчик, а? Пропой, птичка, не стыдись, где ты его спрятала?
У Фомы Петровича начало сводить от смеха скулы, да и живот кололо до невозможности.
– С полюбовником Акулинка! – надрывался он. – Под кровать его запрятала? Туда ты его затолкла? Ой, не могу, ой, потеха! Что же ты молчишь? Ну ты у меня и актриса, ой, хрю!
Фома Петрович упал в кресло и затрясся от хохота.
– Где же твой амурник, Акулинушка, куда ты его затихарила? С казановой моя Акуля! Хаааааааа-хааааааа!!!
– Да в шкафу он! – взревела взбешенная Акулина Петровна.
– Ой, не могу! Ой, лопнет сердечушко! В шкафу! Ха-ха-хахахахааууууу!!!
Фома Петрович двинулся к шкафу, но смех скрутил его так сильно, что наш хохотунчик покатился на пол и, заливаясь на все манеры, пополз. Трясущимися руками он кое-как отстегнул дверцу шкафа.
Зеленый Михал Михалыч крестился, скрючившись как дефективный, другой рукой поддерживая так и норовящие сползти портки.
Фома Петрович закатился пуще прежнего.
– Ооой, Михалыч! Ну, потеха! Обмишурить меня, значится, задумали! Ха-ха-хооо! Ну, спасибо, ну, молодцы! Думали, я поверю, что вы тут это вот?.. Ну, спасибо, Михалыч, разыграл меня, благодарствую, Акулина, потешила мужа вдоволь!.. Дайте я вас приобниму!
Михил Михалыч забился в уголок и долго не желал казать оттуда носу. Акулина Петровна в ужасе пилькала глазами, замерев. Фома Петрович насилу обнимал их, слюнявил, хвалил. И смеялся, хохотал, покатывался со смеху. Долго, долго не мог выплюнуть смешинку Фома Петрович…
И всегда, лишь только натыкался он мыслию на этот случай, заливался искренним смехом Фома Петрович, приговаривая, чуть утихомирив смешки:
– Разыграть меня удумали, черти зеленые! Кровать разворошили, сами разделись! Думали провести старика, думали, шутники, я клюну. Не тут-то было!

Любовь

Он. Почем твоя любовь?

Она. Бесплатно. Но не тебе.

Он. А за наличность?!

Она. Дорого.

Он (поспешно). Я согласен! Согласен.

Она. А я соглашусь?!

Он. Называй цену.

Она. Не боишься, ударю?

Он. Бей! Бей, но люби. Изменяй, но люби. Уходи, но люби. Умри, но люби.

Она (подумав). Идет. Но без претензий.

Он. Конечно без.

Она. Предоплата?..

Он отсчитывает купюры, она их – с жадностью – принимает. Дальше – любовь!

cчастье

Покупатель. Счастье в продажу не поступало?

Продавец. Как же, есть! Пять рублей пачка, а в ней — оно, тепленькое, желанное, нежное…

Покупатель (перебивая). Дайте, пжалста, три! Самым счастливым быть хочу!

Продавец (упаковывая три пачки cчастья в прошлогоднюю газетку). Держите! Заходите еще!