Художник
Небольшая темная комната, выходящая своими запыленными советскими окнами на оживленную улицу. Давно немытые, а, может просто, из-за знаменитой питерской погоды, они своими темными малиновыми занавесками напомнили Ирине Свердловой ее детство в огромной коммунальной квартире. Сами эти далеко не счастливые годы она не помнила, в памяти осталась только точно такие же портьеры и захламленный балкон за ними. Здесь же балкона не было. Ирина, студентка третьего курса журфака, задумчиво повернулась на восьмисантиметровых шпильках и продолжила осмотр мастерской художника.
Честно говоря, мастерской это помещение назвать было довольно сложно, об этом говорили только груды холстов в углу и клочки с эскизами, разбросанными по всему полу. В остальном, это была обычная жилая комната, какой она сама по себе и являлась.
Слева от входа стояла железная кровать, застеленная покрывалом в незатейливый цветочек, рассохшаяся от старости, когда-то коричневая тумбочка, бельевой шкаф, напомнивший Ирине гроб, пара кресел – вот, в принципе и вся мебель, что была здесь.
Еще, конечно, был мольберт – неуклюжая конструкция, наспех сколоченная из реек. На нем стояла незаконченная картина6 обилие непонятных серо-синих мазков на желтоватом фоне холста.
Минуту назад Ирину впустила соседка художника, которой он, по всей видимости, сдавал здесь комнату. С Михаилом Федоровичем Неминым она обменялась легким вежливым рукопожатием и, после того как представилась, была приглашена в его комнату. Ирина пришла сюда в надежде сделать блестящий репортаж, и ей не терпелось начать интервью, но она как завороженная не могла оторвать взгляд от холста. Конечно, ничего особенного в этих незатейливых мазках не было, но, может быть в сочетании с полумраком комнаты, с серым питерским небом за стеклом, в дождике, что монотонно накрапывал по крыше, в этом натянутом спокойствии, эта картина приобретала волшебные свойства казаться какой-то нереальной, попавшей сюда из другого, параллельного мира.
— А вы, случаем, не родственница того самого Свердлова? – спокойный голос сидящего в кресле мужчины заставил девушку обернуться. Теперь Ирина могла получше рассмотреть художника, при их знакомстве в темноте коридора, сделать это было довольно сложно. Михаил Федорович Немин поднял на Ирину взгляд своих невидящих глаз.
-Нет, к сожалению, нет, я просто однофамилица, — несколько запинаясь, ответила она, не отрывая взгляда от его лица.
Ирина никогда не видела слепых людей. То есть, конечно, видела в метро этих нищих с грязными шапками в протянутых руках, но это было не то. У него не было этих уродливых шрамов или белой пленки, затянувшей глаза, не было ничего. Его слепоту выдавал только взгляд, невидящий взгляд в одну точку. Конечно, художник поворачивал голову, наклонял ее, но его глаза оставались пустыми и невидящими, какими-то даже пугающе холодными.
Лицо этого человека было спокойно и бескровно, что казалось, его просто невозможно вывести из себя или смутить. В то же время в нем была какая-то мягкость, невыразимая теплота, что-то необыкновенно родное и близкое. Михаилу Федоровичу было на вид где-то около сорока пяти лет, и тяжелые складки около рта напоминали об этом, но они его совсем не портили, напротив – предавали ему в сочетании с тяжелым подбородком ощущение твердости, даже некоторой угрюмости. Довольно широкая челюсть, крупный нос, сильно выдающиеся вперед надбровные дуги – определенно этого человека нельзя было назвать красивым. Единственно по-настоящему прекрасными у него были глаза, глаза, которые не могли видеть. Большие с прямыми пушистыми ресницами, у них навеки застыло выражение покоя.
— Вы, наверное, сейчас разглядываете меня. Не смущайтесь своей реакции, я привык. Я понимаю, вам, молодой и, наверняка, красивой девушке противно смотреть на старого инвалида.
— Вовсе нет, — начала, было, Ирина…
— Не пытайтесь убедить меня, что это не так, — прервал ее Михаил Федорович – лучше просто промолчите. Быть может, я вызываю у вас жалость, а быть может, обычное отвращение – я не хочу это знать. Раньше всегда хотел, теперь нет. Ничего не говорите, я все пойму.
Ирине почему-то вдруг стало действительно его жалко. Нет, ей абсолютно не было противно на него смотреть. Наблюдая за ним, Ира уже перебирала в голове возможные варианты заголовков ее отчетной работы. Она уже видела, как сокурсники поздравляют ее с отлично сделанным репортажем, пожимают руку преподаватели, перешептываются завистники…
— Да, наверное, у вас совсем мало времени, – резкий голос заставил Ирину вернуться на землю – Тогда я начну. Я не буду описывать вам мои первые детские впечатления: воспоминания о песочнице и тому подобное, скажу только, что родился я в очень хорошей семье…
Ирина слушала и погружалась в его низкий отчетливый, чуть хриплый голос как в омут, она будто на ощупь могла прочувствовать всю его тягучесть и вязкость. Девушка слушала, и каждое его слово тут же отдавалось яркой вспышкой в ее голове, находило свой образ, сливаясь с другими образами, образовывало целые картины, миры. Картины эти были такими реальными, что, казалось, их можно потрогать, что это не рассказ совершенно незнакомого ей человека, а ее собственные, просто давно забытые, воспоминания.
— Да, моя семья была очень хорошей, — снова повторил он, странно растягивая слова, как будто смакуя, пробуя их на вкус – Семья была хорошей, просто я был чужим. И чужим я стал сразу после того, как они услышали слова врача, что у их новорожденного сына неизлечимая болезнь глаз и с каждым годом у ребенка постепенно будет исчезать зрение. И тогда рухнули все их надежды, все их тщеславные мечты. После этого я как будто перестал для них существовать. Хотя нет, сначала они таскали меня по лучшим врачам, но, когда обнаружилось, что этот диагноз окончателен, я исчез для них. Они выполняли все должные родительские обязанности по отношению ко мне: кормили, одевали, но я стал для них чужим. Мой отец не походил ко мне вовсе, считал, что именно я стал причиной краха всех его надежд. Он просто очень хотел сына. Мать же была слишком легкомысленна и во всем полагалась на мужа.
Я еще не слова не сказал о своей сестре, а ведь именно она стала мне самым близким человеком, именно ей я дожжен быть благодарен за все то, что у меня есть. Именно она спасла меня от самоубийства, именно она.
Настя была старше меня на девять лет. Это очень большая разница для брата и сестры, можно сказать, огромная. Все эти девять лет мои родители пытались зачать сына, пытались, но все попытки оставались тщетными – у отца была какая-то болезнь, — Михаил с силой сжал виски и с притупленным отчаянием произнес – не могу вспомнить. Знаете. У меня иногда бывают провалы в памяти. Но это не важно. Так вот, отец был болен, но ему безумно хотелось сына. И вот, наконец, после всех ожиданий, рождаюсь я – инвалид. Он не смог меня простить… простить и понять.
А Настя… Насте никогда ни доставалась родительская любовь, но она от рождения была сильной, хрупкой, но невероятно сильной духом. Настя заменила мне мать, пока сама родительница не обращала на меня внимания. Она взялась за мое воспитание, вынянчила меня, а, когда я подрос, водила меня в специальную школу, на какие-то курсы, в перерывах бегая сдавать сессии. Ради меня пошла на заочное, ради меня она фактически отказалась от личной жизни.
Я помню, как-то мы сидели, она занималась со мной, мне было лет 11, и Настя все время смотрела на часы, ждала своего парня, боялась опоздать.
Я помню, как, услышав звонок в дверь, бежал открывать и видел перед собой огромного темноволосого мужчину (тогда он мне казался именно таким), он приседал на корточки и высыпал в мои ладошки целую пригоршню конфет. Я его считал таким большим и красивым, был очень рад за сестру и каждый раз ждал его с не меньшим нетерпением, чем сама Настя, чтобы получить свою порцию сладостей.
А потом, помню, как они ссорились. Я тогда сильно болел, лежал с огромной температурой, был почти в бреду. Настя не отходила от меня. Помню, как проснулся от громкого голоса, встал, а перед глазами туман, ничего не вижу, только круги, круги, круги пляшут перед глазами, не давая идти. Я прислонился к полуоткрытой двери, оттуда лился слабый свет. Они ссорились. Я плохо помню происходящее, кажется, он говорил ей, что их отношения не могут больше продолжаться, обвинял ее в том, что она часто не может найти время для встреч, что перестала почти замечать его, что все время отдавала мне, а не ему. Он был просто взбешен тем, что сестра слишком любила меня и не могла бросить, часто забывала позвонить. Он просто не знал, что из-за кучи проблем она почти забросила учебу, что отец запил и мать увезла его за границу на лечение, что ей до нас не было дела, и что Настя каждый день приходила домой, еле волоча ноги. А может, он все и знал, но просто не хотел замечать. Он просто поставил ее перед выбором: либо он, либо я. И Настя выбрала меня. Дальше я вообще ничего не могу вспомнить, очнулся я уже утром. Наверное, я снова потерял сознание.
После этого случая мое зрение стало резко ухудшаться. Врач сказал, что причиной могло быть сочетание тяжелой болезни и стрессового состояния. До этого мне говорили, что с глазами будет все в порядке еще долго, что ухудшение начнется много позже, но болезнь приблизила его.
Это был первый и последний Настин парень, насколько я знаю. После этого происшествия она все силы отдала мне, мне часто, да и сейчас тоже, было стыдно за это. Подробности нашей жизни, думаю, нет смысла рассказывать, они слишком скучны. Были, конечно, интересные моменты, но большинство из них я даже не припомню. Да и стоит ли?!
Однако поворотным моментом в моей скучной жизни инвалида стала моя детская влюбленность. Ее звали Катя. Тогда мне было 14, мы жили в одном дворе и, хотя мое зрение уже значительно ухудшилось, и я был вынужден носить очки с такими толстыми стеклами, ну вы знаете, — немного замялся он, что для этого мужчины казалось очень странным,- но это не мешало мне все-таки видеть, насколько она была красива. В принципе, кроме того, что она красива и что ее звали Катя, я не знал о ней практически ничего. Именно тогда я начал рисовать. Делал небольшие зарисовки: Катя со своими подругами возвращается из школы, она запрокидывает голову, громко смеется, и ее каштановые волосы блестят на солнце, золотистыми солнечными зайчиками, или, Она осторожно выходит из подъезда, тихо прикрывает дверь и настороженно смотрит на свои окна первого этажа, боясь, что ее бабушка заметит, что она опять сбежала на свидание, не сделав уроки. Вот катя целуется с красивым парнем на скамейке у парадной и кокетливо закатывает глаза, когда он что-то говорит ей на ушко. У меня были десятки таких набросков. Я складывал их в отдельную папочку, а вечером перед сном с нежностью представлял ее рядом со мной, а потом открывал глаза и понимал, что этого никогда не будет. Это были всего лишь мечты, я бы ни за что не осмелился к ней подойти.
Вы и сейчас можете их посмотреть: они лежат в верхнем ящике того комода, идите, возьмите, — попросил он.
Ирина встала, подошла и медленно достала старую, сильно потрепанную папку с завязками.
— Посмотрите, не стесняйтесь, — предложил художник.
— Я и не стесняюсь,- откликнулась девушка, одновременно устраиваясь в глубокое кресло и развязывая туго затянутые тесемки.
— Ну и как вам моя Катя? – с горькой усмешкой спросил он. – Знаете, если бы я еще мог видеть, я как мальчишка на ночь просматривал бы эти рисунки.
Набросков было очень много. Они были выполнены на разномастных листах бумаги: где-то обычные тетрадные в клеточку, где-то обрывки уже кое-где пожелтевшего ватмана, где-то листки от печатной машинки, на обратной стороне которых был какой-то текст.
На них быстрыми четкими движениями были изображены разлиные сцены из жизни девушки, красивой девушки. Она была невысокого роста, насколько об этом можно было судить по наброскам, стройная, с точеной фигуркой. У нее было лицо с несколько высокими скулами, маленьким вздернутым носиком и большими, чуть округлыми глазами.
«Действительно, в эту девушку было за что влюбиться, — думала она, ощущая чисто женскую досаду и одновременно решая, какой из этих рисунков более пойдет как иллюстрация к ее репортажу.
— А почему среди них нет ничего цветного, — задала вопрос Ира, с любопытством вглядываясь в лицо художника.
— Не знаю, — пожал плечами Михаил Федорович, — я пытался написать е портрет, но ничего не вышло. Мне все время казалось, что получается не так, как должно, ну вы, наверное, меня поймете. Вы, Ирина, ведь тоже художник в некотором смысле, художник слова. Ведь так?
Если бы Ирина была более проницательна, она бы почувствовала в его тоне некоторую тень издевки, но она ее не заметила. На самом деле, Ира не очень понимала его, она-то всегда добивалась желаемого, во всяком случае, создавала себе такую иллюзию. Так проще жить – считала она. «У меня все идеально» — эти слова были присказкой, повторяемой, когда что-то не ладилось. Но для приличия она конечно согласилась.
— Я столько раз начинал, а потом сминал и выкидывал начатое. Как-то раз Настя застала меня за этим занятием, и я ей все рассказал, у меня не было от нее секретов. Ей не пришлось долго объяснять, да ведь она не раз видела Катю.
Она желала мне только добра. Сейчас я понимаю, она хотела, чтоб так вышло, чтоб я наконец окунулся в реальность, какой бы жестокой она не была, перестал жить мечтами и попробовал жизнь на вкус. Настя мне посоветовала сказать Кате все прямо и не тянуть. Даже тогда я понимал, что она права, не было смысла тешить себя глупыми надеждами, а принял все, как есть. Признаю это и сейчас.
Перед этим днем я не спал всю ночь. Представлял, как это будет, мучился сомнениями. И все же где-то в глубине души я надеялся, что все будет хорошо. Следующий день, вернее мысли о нем, не давали мне покоя.
А потом было все просто. Просто и быстро, как отрезали. Я подошел, она была со своими подругами, подошел и все сразу выпалил, сказал все на одном дыхании, потому что, если б я помедлил, то просто не сказал бы вообще ничего. Она слушала молча, только губы все больше кривились в издевательской холодной усмешке.
— Ты закончил? – равнодушно спросила она и обвела мен медленным взглядом своих холодно-красивых глаз, от которого у меня подкосились ноги. И больше ничего. Она умела отшивать. Ей не пришлось говорить обвинительные и обидные слова, она выше этого. Все сказал этот взгляд.
Я понимал, что то, что она увидела перед собой, не могло вызвать иной реакции. Долговязый несуразный парень с уродливыми очками с толстенными линзами. Тогда я винил во всем те самые очки.
Но потом мне и от очков пришлось отказаться. Мое зрение ухудшилось с годами настолько, что я мог лишь различать светлые и темные тона, я не видел ничего кроме серого липкого тумана. Мне пришлось, конечно, отказаться от книг, которые фактически был моим спасением от повседневной скуки. Но я начал писать, писать картины. Рисовал я и до того, но теперь это занятие поглощало все мое время и силы. Сначала мне помогала сестра, говорила, где находится какой цвет краски, тщательно описывала оттенки, получаемые мной при смешивании. Постепенно я все это запомнил сам: все нюансы, все вариации цвета и его пропорции, запоминали мои руки, держащие кисть. Даже теперь расположение красок на палитре осталось неизменным.
Но это все детали…
Сестра моя все-таки вышла замуж, довольно поздно, но вышла. Не знаю, я не очень одобрял этот выбор. Он, знаете, слишком активный для нее, слишком живой и непостоянный. Оно и понятно – моложе Насти на 6 лет, но, может, это и к лучшему. С ним она ожила, а он, кажется, любит ее.
Родителей давно уже нет. После Настиной свадьбы мы разменяли нашу огромную, доставшуюся от родителей квартиру на две меньшие. Она не хотела этого делать, но я настоял, ведь я и так испортил ей жизнь, хоть она и отрицает, не хочу рушить ее счастье. Так я оказался здесь. Она, конечно, навещает меня.
Потом Леонид, Настин предприимчивый муж, занялся рискованным делом – продажей моих картин. И, что удивительно, дело мое кое-как, но пошло. Конечно, это не единственная его работа, так, хобби. А у меня даже появились заказчики.
Молчание…
Художник откинул со лба мешавшую ему непослушную прядь.
— Ну вот, наверное, и все.- Да, наверное, все, — повторила за ним Ирина и встала,- Спасибо вам за рассказ. До свидания…
Ира остановилась в дверях и посмотрела на художника, как будто хотела что-то сказать.
— Ну что вы смотрите так на меня? Оставьте слова соболезнования и жалости при себе, я совсем этого не заслуживаю. Не нужно меня жалеть. – Михаил почувствовал ее растерянность от его слов и нерешительность, — идите, что же вы стоите? Ведь вам, на самом деле, нет до меня никакого дела.
Ирина открыла, было, рот и хотела ответить, но просто тихо сказала еще раз «До свидания» и аккуратно прикрыла за собой дверь.
«Прощайте» — тихо произнес лишь губами художник, когда скрипнула входная дверь.
«Бедный человек» — думала Ира, спускаясь по лестнице. Ей было жалко и обидно за него, обидно потому, что она ничем не могла ему помочь. А очень, очень хотелось.
Ирина открыла дверь подъезда. Дождь уже кончился, и на улице стояла жизнерадостная солнечная погода. Проходя мимо магазина, Ирина Свердлова улыбнулась симпатичному парню и подумала, что у нее, пожалуй, будет лучший репортаж в группе.
Весна-лето 2004г.