1.
Он уже знал все, чего не знали другие, он уже прочитал все книги, пересмотрел все картины, побывал во всех музеях мира, говорил на нескольких языках, был силен в точных науках, ловок в серсо. Он считал себя человеком просвещенным и завершившим свое образование.
Он был красивым мужчиной — высокий и стройный, словно молодое дерево, его фигура оставалась такой же, как и десять лет назад, ее не испортили ни хороший стол, ни выпивка, к которым он имел особое пристрастие. Его глаза имели умное и заинтересованное выражение, казалось, что он постоянно над чем-то думает. Его белые пальцы сохранили свое изящество и были украшены алмазными перстнями. Он был любим всеми — и женщинами, и мужчинами: первые находили его невероятно любезным и обходительным, а вторые, стремились перенять кое-какие его манеры, что бы в ином месте произвести благоприятное впечатление.
Он двигался, говорил, поводил глазами, чесал кончик носа с важностью и достоинством, его манеры внушали всем, кто был рядом с ним, уважение. Он словно бы не имел никаких недостатков: всегда любезен и мил, спокоен и вынослив, умерен в вольномыслии, остроты его умны и не лишены изящества. Его сущность была создана из добродетелей, но фальшивых, как и искусственный жемчуг.
2.
Молодой человек спустил c постели, убранной шелковыми простынями и кружевом, стройные ноги и погрузил ступни в домашние, бархатные туфли без задника, вышитые красной шелковой нитью. Он поднялся медленно, и лениво потянувшись, словно кот, зевнул, аккуратно обнажив мелкие, белые зубы. Накинув парчовый халат с шелковыми отворотами, он подошел к окну — на улице было серо и холодно, жесткий декабрьский ветер гнул голые стволы деревьев, а в мутных, слегка подмерзших лужах стояли убогие островки талого, грязного снега; бледное, суровое небо роняло на город редкие, горькие слезы. Молодой человек поморщился, и еще сильнее закутался в свой халат. В спальне было тепло, а в большом камине еще тлели дрова. Его завтрак был легок и совсем прост (он чрезвычайно заботился об изяществе своей юной фигуры): несколько персиков, душистая груша, кусок сыра и чашка шоколада. Покончив с едой, молодой человек небрежно прошелся палочкой по зубам, и вскоре отбросил это ненужное и глупое занятие. Он подошел к туалетному столику, сел в мягкое кресло, и внимательно посмотрел на свое отражение в зеркале. Вытянутое, немного припухшее от сна, лицо, тонкий нос, ленивое, кокетливое, безвольное выражение серых глаз, полный рот с чувственными губами чревоугодника. Молодой человек погладил кончиками изящных пальцев нежную, словно девичью кожу, густые брови и крошечные усики, обрамлявшую верхнюю губу по последней моде. Он несколько раз, весьма осторожно, протер глаза влажным платком; затем, раскрыв все баночки стоявшие на столике, принялся за свою внешность. Тоненькой кисточкой из беличьего меха он нанес на лицо немного белил, лишь кое-где, что бы, по его мнению, придать коже свежести: под глаза, нежные ноздри и на висках, там, где кожа должна быть чрезвычайно светлой. После он закрыл глаза и большим, мохнатым валиком обсыпал лицо белоснежной, рисовой пудрой; сыпал густо, без разбора. Слегка приоткрыв один глаз, он, почти на ощупь нашел на столике салфетку и смахнул ею пудру с ресниц, которая вызывала неприятное раздражение. Посмотрел на себя в зеркало и с очень сосредоточенным и серьезным видом, будто он думает на чем-то невероятно важным, снял пудру в тех местах, где ее было слишком много, и она превратилась в живой, сыпучий настил. После он припудрил шею. Молодой человек остался очень довольным – всего было достаточно, и лицо его теперь походило на фарфоровую чашку. Он взял другую кисточку, еще более тонкую и столь изящною, что она по праву могла бы считаться произведением искусства. На висках он прорисовал, очень аккуратно, едва ли касаясь кожи, несколько перламутровых жилок. Это было самым трудным, ведь единое неверное движение и вся работа была бы испорченной; поэтому он затаил дыхание, и даже больно закусил нижнюю губу. Вот и готово! Замечательно! Молодой человек не мог сдержать улыбки. Третья кисточка была предназначена для бровей; под ее прикосновением густые брови легли в красивом изгибе. Еще немного, и они стали чуть темнее. Он пододвинул к себе круглую банку украшенную эмалевой миниатюрой, и принялся за свое самое любимое занятие – накладывание румян. О, для него это было настоящее наслаждение! Он был словно художник, который водит своей ловкой кистью по еще безжизненному лицу, нарисованному на холсте, превращая его в плоть – нежную, мягкую, лакомую плоть. Великолепно! Так удачно еще не получалось! Молодой человек кокетливо улыбнулся своему отражению и взял четвертую кисточку, из более плотного ворса. Он любовно обвел кармином чувственный абрис своих губ, и мягко растушевал. Сомкнул губы, и послал в воздух поцелуй. Маленькой щеточкой он расчесал усики, слегка подкрутил кончики вверх и помазал их клеем. Под левый край нижней губы приклеил крошечное сердечко, вырезанное из темно-синей блестящей бумаги. Изящные руки умаслил густым кремом… Молодой человек поднялся из-за туалетного столика в отличном расположении духа; он потянулся, передернул плечами и скинул на постель халат. Позвал лакея. С его помощью одел тонкую, почти прозрачную рубашку, затем нижние панталоны до того расшитые кружевом, что они скорее походили на короткую женскую юбку. Лакей принес шелковые чулки (из-за особого щегольства, молодой человек позволял себе носить шерстяные чулки только дома): они были новые, невероятно узкие и до того тугие, что пока молодой человек их натягивал, не заметил, как распустил несколько петель. Девственно-белые, они плотно облегали стройные, крепкие икры. Молодой человек закрепил их под коленями подвязками с золотым кольцом и букетами из нежно-розовых лент. Широкие, невероятного размера рейнгавры были искусно и изысканно отделаны золотым позументом, а по бокам украшены каскадами лент; поверх молодой человек надел роскошный передник, расшитый золотом, блестками. Короткая курточка скрепливалась на груди несколькими рубиновыми застежками. Золотой блеск струился по груди, плечам и рукавам, шелковые лент рассыпались в роскошных гроздьях, будто диковинные плоды. Лакей обул его стопы в бархатные туфли с красными, большими каблуками, и расправил высокий «язычок»; небольшая пряжка сверкала алмазами. Молодой человек потянулся, поднявшись на носках; он сделал несколько балетных движений. Он был неплохой танцор. Кружевной, тончайшей работы воротник скрыл от иных любопытных взглядов белую, нежную шею. У молодого человека были красивые, темно-каштановые волосы, вьющиеся от природы; они были острижены очень коротко безжалостной рукой куафера. С помощью лакея молодой человек покрыл голову великолепным темным париком; густые завитки упали на плечи. Он надушился уши, запястья, локоны и грудь терпкими духами вербены. Шляпа слегка упала на парик. Молодой человек накинул на плечи красивую шубку из темно-розового бархата подбитую русским соболем. Натянул на изящные руки перчатки; выбрал трость из эбена с круглым набалдашником, инкрустированным розеткой из слоновой кости и небольшими топазами. Он удобно устроился на мягком сидении своей кареты, накинул на колени бархатную накидку сливового цвета, руки спрятал в муфту, и приказал кучеру трогать.
Сегодня он с той же последовательностью и тем же упорством старого солдата посетил те места, какие он посещал и вчера, и позавчера, неделю и месяц назад. Эти же места, он посетит завтра, и через год. Мир для него был огромным муравейником, в котором он, муравей, безропотно исполняющий свою роль и бегающий по начертанной для себя тропе. Жизнь его, только начавшись, уже так бездарно замкнулась в круг.
Никто не узнает о нем. Он не привносит в жизнь ровным счетом ничего, но и не оскверняет ее.
3.
Иногда красоты бывает слишком много. Ее бывает настолько много, и мощь ее так велика, что у иного существа нет никаких сил, что бы бороться с ней, что бы ни быть раздавленным ею. Красота губительна, она смертельный яд – все зависит только от дозы. Красота услаждает взор, возбуждает слух, возвышает душу, и даже может врачевать больной дух, но она, все же, способна убивать так же жестоко и беспощадно, как и любое оружие. Жало, сабля, ятаган, плеть, ядро, пуля – убивает плоть, рубит, режет в куски; болезнь – разлагает, обезображивает. В минуты физической боли мы ослеплены, и кажется, что уже ничто не сможет доставить нам больших страданий, нежели теперь. Но толи дело, когда плоть наша свободна и здорова, а дух подавлен, изранен. Это жестокая мука, ибо, когда болеет тело, мы ратуем только за его выздоровление, но когда стонет наша душа – мы умоляем о пощаде. Нет таких лекарств, которые могли бы вылечить внутреннюю опустошенность, слабость, потерю. Когда стенает наша душа, все иные чувства мертвы. Красота – это слишком высокий предел для человека.
Он обожал Музыку, боготворил только одну страсть – Музыку. Он вознес ЕЙ в своей душе грандиозный храм, возложил свою серую, обычную жизнь к подножию ЕЕ жертвенника. Сгорбленный и униженный ЕЕ величием он приходил каждый вечер в публичное присутствие Музыки, что бы поклониться ЕЙ, пролить тысячи слез, умереть снова и снова. Он ненавидел ЕЕ с фанатизмом безумно влюбленного.
Он был мелким служащим, человеком с обычной внешностью и списанными за ненадобностью талантами. Ходил в свою контору терпеливо и церемонно, в обед пил густой кефир, перед сном всегда поливал домашние кактусы, разросшиеся на окне. Жизнь его была отвратительна, монотонна и безлика, как выцветшая фотокарточка, и многие могли бы назвать ее ничтожной. Он же знал единственное, что может быть – это вечерний поход в публичное присутствие Музыки. Он помнил все ЕЕ драмы и трагедии, смеялся со слезами на глазах во время бурлескных комедий, мог без ошибки назвать всякого героя, даже припомнить черты его характера, привычки, так будто все они были хорошо ему знакомыми людьми, приятелями и подругами. Он знал наизусть каждый ЕЕ вздох, ЕЕ ноту, с замиранием сердца отслеживал ЕЕ интонации, словно пылкий любовник, слушая голос своей возлюбленной. Да, он был ЕЙ любовником,- верным, безропотным, бывшим. Он получил отставку, так никогда и не насладившись признанием. Его руки никогда не касались возлюбленной — в детстве учитель пения обронил после сытного обеда, что слуха у него нет вовсе. Он боялся брать в руки инструмент, хотя неоднократно оставался наедине с кокетливой скрипкой, и пышнотелой виолой, роялем, домброй, литаврами и грациозной нимфеткой арфой. Он трепетал от ужаса при мысли, что его пальцы, сухие, черствые с рабочей мозолью от постоянного письма могу приласкать струны и клапаны. Он понимал, что это невозможно. Но втайне сладострастно грезил о чувственных ощущениях: во сне он был то виртуозным скрипачом, и его пальцы судорожно перебирали воздух, то гениальный пианистом, и пальцы впивались в податливую спину постели, то он – непревзойденный флейтист, одурманивающий своей игрой соловьев, и его губы целовали пустоту. Он всегда что-то насвистывал и бормотал под нос, многие косились на него и почитали за полоумного. А он усмехался и напевал серенаду Альмавивы, застольную Альфреда, романс Надира, эпикурейство Дон Жуана.
Сидя на галерке, сильно, до боли в суставах сжимая грошовый билет, он пристально смотрел на сцену, сквозь пелену слез наслаждаясь ЕЕ красотой. Он – обольститель-Герцог, Скарпия, Радамес, коварный шутник Тонио, фантастический Папагейно, и английский офицер, заблудившийся в индийский джунглях и нашедший свою богиню… Однажды, он совершенно случайно уронил свой бездумный взгляд вниз, в яму – среди лысых затылков, усатых профилей и труб, он заметил тонкое, страдальческое лицо» шестой скрипки» в оркестре. Она была худа, темные волосы одной единой косой скользили вниз по спине, огромные черные глаза, как две впадины, сверкали теми же слезами невероятной, безумной любви к Музыке. Он стал преследовать «шестую скрипку», поджидал после концертов, и следовал как тень до ее дома, у самого подъезда он растворялся к темноте, так и не смея предстать перед взором своей спутницы. Она знала, что он ходит за ней, и боялась лишь того, что когда-нибудь он не придет. Так они и ходили, не любя друг друга, но разделяя свою любовь к НЕЙ. Но вот так-то раз «шестая скрипка» не показалась на концерте, Арлезианок отыграли без нее, и он, не понимая, что должен делать, простоял перед выходом до двух часов ночи, а после утомленный и встревоженный побрел к себе. На следующий день «шестая скрипка» также не объявилась; ее не было ни через день, два, три… Осмелев, он окликнул после концерта высокого, сопливого молодого человека с надменной физиономией и засаленными рукавами, который сидел рядом с «шестой скрипкой», спросил о ней. Молодой сопляк презрительно пожал плечами и нехотя ответил, что «шестая скрипка» перебрала со снотворным. Он выразил сожаление, и ушел.
Он пережил ее всего на два дня: он повесился в своей комнате, обливаясь слезами над непревзойденной драмой Андре Шенье…
Красота смертельна для слабых, тех, кто не может ей ответить, тех, кого она не осмелилась полюбить.
